Неизвестно, действовало ли это на остальных, но Кабесинья-третий каждый раз, когда обращались к нему, тотчас принимался паниковать, ощущая, как его бритый затылок покрывается испариной, а волосы на руках встают дыбом.

Представитель политикума, в отличие от того же Ковальского, не вызывал по отношению к себе постоянных подозрений в бытовом вранье и подозрительно себя не вёл, но от этого становилось только ещё более тошно. Выслушивая елейные воркования сира, Кабесинья-третий буквально физически начинал ощущать, как им манипулируют, его водят за нос и норовят обвести вокруг пальца.

Ни единому, даже самому правдивому слову этого человека нельзя было верить, если ты не собирался наутро проснуться, по рукам и ногами спелёнутым сотней уложений, засыпанным с ног до головы пыльной кипой замысловатых пунктов договоров и заваленным поверх ворохом обязательств, которые ты не успел даже заметить, как они по поводу тебя сами собой нарисовались.

Бюрократическая машина политикума Кирии, в отличие от журидикатуры Тетиса, не нуждалась в инструментарии насилия вроде той же службы маршалов, она была самодостаточна. Эти важные господа крепко знали своё дело.

Что ж, придётся терпеть.

— Видимо, мои намерения настолько очевидны, что вы не сочли за труд меня на полпути подкараулить, сир.

— Так будем же считать этот разговор плодом наших совместных усилий! Что же вас настолько обеспокоило, что вы решили прервать столь долгое молчание? Вам удавалось избегать общения со мной с самого пробуждения, оператор третьего ранга.

Ну да, конечно. Началось.

— Примем это в качестве гипотезы. Или предположим, что по ряду обстоятельств я не склонен доверять здесь на станции кому бы то ни было, включая собственных коллег. А вы, сир, при всём уважении, не вызываете моего доверия.

— Печально слышать такое, однако мне кажется, вы спешили не обсуждать мою персону или даже ваши опасения, вас беспокоил, несомненно, предмет наших сегодняшних переговоров.

— Вы так говорите, будто в этом факте есть что-то удивительное. Мне кажется вполне логичным испытывать тревогу по поводу того, что происходит вокруг этой станции.

— Я, как вы видите, ни малейшей тревоги отнюдь не испытываю.

— И это меня отдельно пугает.

— Любопытно. Не поделитесь своими опасениями?

Он что, издевается?

— Угроза повторения Ирутанского инцидента для вас недостаточный повод для опасений?

— Поймите меня правильно, я не склонен находить сходства там, где следует искать различия. В Ирутанском инциденте были виноваты мы и только мы.

— Мы?

— Мы. Люди, они же артманы. Нахамили, наследили в чужом доме, получили по зубам, но в итоге были прощены.

— То есть Кирию ничуть не смущает присутствие экспедиционного корпуса ирнов в границах Барьера?

— Поверьте моему опыту, Ирутан этот корпус «смущает», как вы выразились, куда сильнее нашего. И если бы они могли себе это позволить, они бы и носа к нам не сунули.

— Сир, я всё понимаю, но это не вы управляли все эти годы станцией, находящейся в блокаде, пусть и в дурацком исполнении адмирала Таугвальдера. Но теперь мы оказались вместо этого в кольце боевых крафтов чужой расы.

— Так вот, чего вы опасаетесь. Не межрасовой войны, а банальной блокады. Поверьте, ирны снимут её, как только отыщут хотя бы один формальный повод сохранить лицо.

— Но вы, я смотрю, не спешите им в этом помогать.

— Им мог бы помочь некто астрогатор Ковальский, если бы и правда доставил к нам на борту «Эпиметея» своих пассажирок. А так — ничего не поделаешь, придётся ждать. И можете поверить мне на слово — мы ровно ту же позицию донесли до Адмиралтейства.

— Так вот почему адмирал Железная Сидушка так успешно сыграл в ретираду.

— Зря вы его так. Адмирал Таугвальдер вполне вменяем для вояки. И принял наши аргументы, к всеобщему удовольствию, а то и правда, только межзвёздной войны нам тут не хватало.

— Полагаете, им бы хватило ума открыть взаимный огонь?

— Кому, суб-адмиралу и нашим воякам? Нисколько в этом не сомневаюсь. В конце концов, это их работа — вести огонь на поражение.

— Вы так легко это говорите.

— Не легко, отнюдь не легко. Но на то и существуют Семь Миров, чтобы Адмиралтейство вынуждено было подчиняться внешнему контролю.

Кабесинья-третий с сомнением пожевал губами. Если бы всё было так просто, чего ж они тут заседают четвёртый год кряду по поводу дурацкого мятежа. Впрочем, блокада адмирала Таугвальдера действительно оказалась безуспешной в смысле боевых стрельб. Ко всеобщему, как сказал сир, удовольствию.

— То есть все на борту этой станции могут спать спокойно?

— Я этого не говорил. Опасность велика и возрастает с каждым часом. Только исходит она вовсе не оттуда, где вам мерещится.

— Мерещится? Да уж, я каждое утро просыпаюсь с одной только мыслью — неужели мне всё это не мерещится!