содрогнуться. В отряде, под самым моим носом Машенька пользовался

Николаем, как женщиной.

Метель. В воздухе - удушливый запах горелого мяса; на месте костра - куча

пепла, в центре которой время от времени возникают красноватые язычки.

Поезд притих, из печных труб не сыплются искры, а поднимается ровными

столбиками сизый дымок.

– Что ты задумал, конунг? – голос Николая послышался из-за спины.

– Заткнись.

Этот сопляк уже, похоже, наложил в штаны. Если бы не зеленка, я,

возможно, так и не узнал бы о происходящем в моем отряде. Мне захотелось

повернуться и разбить Николаю нос, но я лишь ускорил шаг.

Продвагон темен и тих, как преисподняя. Я стукнул по дощатой двери

кулаком.

– Кто? – голос Машеньки сонный и злой.

Не отвечая, я постучал снова.

– Я сейчас тебе по башке постучу.

Начальник продвагона появился в дверном проеме, тускло освещенный

огнем печки. Я ударил по заспанной роже кулаком, вложив в удар всю силу, на

которую способен. Машенька спиной упал в вагон, что-то загремело, должно быть,

опрокинулись коробки с пайками. Я вошел, пропустил Николая, закрыл дверь.

– Конунг?
– прохрипел Машенька, держась за разбитый рот. Между пальцами

показались темные струйки. Он осоловело таращился, еще не понимая, что

происходит.

Мало-помалу его взгляд очистился, изумление сменила звериная

настороженность.

– Ты ох.ел, конунг?

– Мразь.

Ярость прорвала плотину. Не видя ничего вокруг, я сшиб Машеньку с ног и

принялся избивать, не давая отчета, куда именно попадают носы кованых

ботинок.

– Конунг, прекрати, – крик Николая донесся до меня из-за границы моей

ярости.

Машенька лежал на полу лицом в потолок, в окружении коробок с пайками,

рот его пузырился красным. На черепе кожа рассечена, показалась кость,

спутанные черные волосы запеклись кровью.

– Возьми, - я достал из-за пояса и протянул Николаю нож.

Он отшатнулся.

– Чего же ты, Николай? Прикончи его, ведь он мучил тебя.

– Спрячь нож, конунг, - пробормотал Николай.

– Уверен?

– Спрячь.

Я сунул нож за пояс.

– Тогда пойдем отсюда.

Однако прежде чем мы покинули вагон, Николай задержался над своим

мучителем, плюнул ему в лицо.

– Сволочь, - процедил сквозь зубы.

3

КАСТРАТ

До Твери остался один перегон, и я приказал Олегычу слишком не

усердствовать: питеры могли взорвать мост, либо раскурочить железнодорожное

полотно.

Стрелки, уже предупрежденные, что в Твери нас ждет отнюдь не зачистка,

сидели по вагонам нахохленные, злые, полные нехороших предчувствий. Мои

слова о том, что у каждого есть возможность стать героем, первым москвитом,

схлестнувшимся с питерами, не возымели действия. Самир буркнул в моем

присутствии: «Конунгу известен рецепт нашей смерти». Я предпочел сделать вид,

что ничего не услышал.

Я не мог ни в чем винить бойцов, так как ощущение, что мой поезд идет в

никуда, не покидало меня, и это несмотря на то, что план внезапной блокировки

противника на развалинах города, уничтожения техники, сформировался в моей

голове и нельзя сказать, чтобы он был плохим. Но одно дело, – план, другое – его

воплощение. Уж очень густыми красками описывал Шрам силу питеров. Да, Шрам.

Что же с ним сталось? Неужели его сожрали твари? Удастся ли найти другого

осведомителя?

– Николай, ты помнишь Шрама?

Истопник возился у печки, пытаясь всунуть в узкое отверстие толстое

полено. Мы с ним, даром, что жили в одной теплушке, разговаривали мало, и

каждый раз Николай вздрагивал от звука моего голоса. Вздрогнул он и сейчас, как

мне показалось, несколько резче, чем обычно.

– Помню, Артур.

Николай, наконец, управился с поленом.