Мало-помалу боль в голове отступила. Я увидел старательную спину

Николая, вытирающего с пола блевотину.

– Я сам.

– Это моя работа, конунг, – во взгляде Николая любопытство вперемешку с

тревогой: не ожидал, что конунг может проявить слабость?

Преодолевая ломоту в теле, я поднялся.

– Зачем ты, конунг?

– К черту.

Я подошел к сейфу.

Скрипнув, металлическая дверца явила горку белых пакетиков. Я просунул

руку в щель между горкой и крышкой сейфа и выудил зеленую бутылку с

удлиненным горлом, заткнутую огрызком свечи.

Присел к столу.

Я знал, что по крышам вагонов, перебегая с одного на другой, змеятся

снежные вихри, что многие стрелки спят, а те, кто не спит, играют в потрепанные

грязные карты либо дерутся за место у печки. Кто-то грызет тварку, кто-то в

сотый раз перебирает и смазывает АКМ, кто-то дрочит, кто-то скрипит зубами;

кого-то мучает болезнь, кого-то ломка. Мне нет до них дела, даром, что я несу за

отряд ответственность перед Лорд-мэром...

– Николай! Брось тряпку и садись.

Не говоря ни слова, Николай подошел и опустился на полено напротив

меня.

Я наполнил две жестяные кружки зеленкой. Одну протянул Николаю, из

другой, не поднимая головы, отхлебнул.

В носу сразу засвербело, и чтобы не закашляться раньше времени, я

закинул подбородок и вылил в рот пойло. Глаза едва не выпрыгнули из глазниц

прямо на стол; я нащупал дрожащей рукой кусок тварки, и принялся работать

челюстями. Убийственная горечь зеленки сменилось теплотой, разливающейся по

телу, точно река по весне.

– Хорошо, - крякнул я, с удовольствием отметив пустую кружку в руке

Николая, его покрасневшее лицо и заблестевшие глаза. Не давая рассеяться

теплу, я наполнил кружки по новой. Зеленка уже не так жгла горло, в животе и

груди становилось все теплее.

– Вещь, - слегка заикаясь, проговорил Николай, кивнув на опустевшую

бутылку. – Где достал, конунг?

– Украл, - я засмеялся.

Размахнулся и метнул бутылку, метя в приоткрытое окно. Ударившись о

стену, бутылка разбилась, забрызгав пол мелкими зелеными осколками.

– П-подберу, к-конунг, - Николай потянулся к тряпке, но я успел перехватить

его руку.

– Оставь, Коля. И называй меня Артуром.

– Хорошо, Артур.

– Так-то лучше. Ну, рассказывай.

– Что рассказывать, конунг … э, Артур?

– Как тебе у меня? … Хотя нет, п-погоди. Давай, что ли, песню…

Николай неловко улыбнулся.

– Что, не знаешь песен?

– Не знаю, конунг.

– А эту… Что-то бье –о-тся живое и в ка-амне…

– Не знаю.

Николай смутился так, словно петь песни должен каждый стрелок.

– Ну лады, слушай…

Что-то бьется живое и в камне,

Перестаньте его дробить!

Может быть, это чье-то сердце,

И оно умеет любить.

Может быть, непорочная дева,

Здесь, рыдая, упала в жнивье,

От предательства окаменело,

Но не умерло сердце ее.

Я с сожалением перевернул кружку вверх дном, несколько прозрачных

капель упали на стол. Что за дела? С каких пор зеленка стала прозрачной?

Подняв голову, я понял, что это вовсе не зеленка. По впалым, сероватым щекам

Николая бежали слезы, задерживаясь в складках кожи, срываясь с подбородка.

– Ты чего, Николай?

Он пробормотал что-то. Отвернулся.

– Николай?

– Это все твоя песня, конунг, - бесцветным голосом откликнулся истопник и

тут его, как недавно в лесу, над телом Шрама, понесло.

Он говорил, задыхаясь, коверкая слова, говорил сбивчиво, стремясь скорее,

как можно скорее вытеснить из груди ту муку, что терзала его. Я слушал, плохо

соображая поначалу, о чем говорит этот тонкошеий стрелок. Медленно, но верно,

через хмель и толстокожесть, - смысл его слов дошел до меня, заставив