неприязнью глядели на столпившихся в тамбуре пассажиров, руки сжимались в

кулаки, подрагивали сердца.

– Скорее, - крикнула полная женщина с двумя сумками в руках.

– Успеете, сядете, - сказала Анюта, выносимая из поезда людским потоком.

Две живые реки пересеклись, матюгаясь. Одна река последовала прочь от

платформы, другая - погрузилась в электричку.

– Следующая остановка – Балабаново.

Нагретый на солнце, перегруженный горячими телами поезд стукнул

колесами, загудел и рванул, отделяясь от платформы.

– Как селедок, - поведя плечом, сказала Анюта. – И так до самой Москвы.

Андрей кивнул. Толпа увлекла их к автобусной остановке. Люди брали

штурмом единственный красный автобус: к желтой стае маршруток пока не

подходил никто, напрасно надрывали голоса зазывалы: «Тринадцатый маршрут»,

«По Ленина». Вот автобус, проседая, отчалил, и тогда стали заполняться

маршрутки – в основном, молодежью: экономные старики будут ждать другого

автобуса.

– Погоди, - Анюта схватила Андрея за руку, - пусть разъезжаются.

Они протиснулись к лавкам, на некоторых спали загорелые дочерна бомжи.

Воняло мочой и семечками. В пивном ларьке маялась от жары продавщица.

– Пива хочешь?

– Можно.

Анюта купила две бутылки «Багбира» и фисташки. Попросила продавщицу

открыть пиво; та с недовольной миной выполнила просьбу.

– Надо же, пиво уже полтинник стоит, - проворчала Анюта, подавая одну

бутылку Андрею. – Фисташки будешь?

– Нет, спасибо.

Андрей жадно хлебнул из бутылки – белая пена брызнула на плащ.

– Почему ты таскаешь плащ в такую жарынь? – без особого интереса

спросила Анюта, хруста фисташками. Бутылку она поставила на скамью, прямо

рядом с пыльной подошвой спящего бомжа. Ее большие груди выглядывали из-

под розовой майки: казалось, Анюта стоит на людях полуголая.

– Не знаю, - пожал плечами Андрей.

– Ну, так сними.

Он снял плащ, перекинул через локоть, оказавшись в белой рубашке с

короткими рукавами. Руки у него были тонкие, жилистые, покрытые черными

волосками.

– Какая духотища, - проговорила Анюта, щурясь на солнце.

Андрей допил пиво, опустил бутылку в урну.

– Уже выдул?
– подивилась Анюта и потянулась к своей бутылке. Бомж во

сне дрыгнул ногой, бутылка упала. Она не разбилась, а покатилась под лавку,

гремя и орошая асфальт пятидесятирублевым пивом. Бомж, словно младенец,

зачмокал во сне раздутыми потрескавшимися губами.

– Козел, – зло сказала Анюта. – Бомжара чертов.

Народ рассосался; подошел пустой автобус. Андрей и Анюта вошли в

жаркий салон, пахнущий пылью и потом, опустились на кресла с торчащей из дыр

желтой поролоновой набивкой.

– Обилечиваемся, - подошла кондукторша: лицо усталое, волосы

растрепаны; белые штаны-треники, похожие на кальсоны (в автобусе-то можно -

это почти что дома), голубая застиранная футболка, подмышки желтые, влажные.

Анюта протянула кондукторше двенадцать рублей, получила два синих

талончика; один отдала Андрею.

– Опс! Ты посмотри! – Анюта несильно пихнула Андрея в бок.

Бомж достал из-под лавки бутылку и пил остатки пива.

– Нарочно скинул, - засмеялась Анюта.

Автобус тронулся. Анюта принялась рассказывать про свою подругу,

продающую одежду в торговом центре «Триумф». Трещала пуще сороки. Андрей

слушал невнимательно: чувство, тяжелое, как медведь, ворочалось у него в груди.

Когда Анюта, чмокнув его в щеку и весело бросив «До вечера!», сошла, он

почувствовал себя лучше, - надел плащ, стал вглядываться в проплывающие

мимо окна знакомые улицы.

Люди входили, выходили, кто-то садился на кресло рядом с Андреем. Он

упрямо глядел в окно. Когда снова подошла кондукторша («Ваш билет? А, вы

обилечены…»), на мгновение повернулся.

Андрей не думал о Гале, о матери, об Алене – мысли испарились, уступив