– А почему ты спросил, конунг?

– Почему? Даже не знаю…

Просто не было бы Шрама, и отряд на полных, вовсю раздуваемых

Олегычем, парах несся бы к верной гибели. А так… Поборемся. Пожалуй, я

погорячился, натравив на следопыта зачгруппу, но сделанного не воротишь, как

небу не вернуть летящий к земле снег.

После зачистки в Ярославле и срочного направления в Тверь прошло семь

дней. Всего неделя, а как много вместила она в себя – и черепаший ход поезда, и

бесконечные, выматывающие душу остановки, и потасовки томящихся без дела

бойцов, и выходку Шрама, и стычки с Самиром и Машенькой, и костер… Нет, не

неделя прошла, а вечность - глубокая, серая, беспокойная. Я, конечно, не сдюжил

бы, если б во сне не слышал твой тихий голос и, - Серебристой Рыбкой - не

плавал в зеленых глазах. Когда я вновь увижу тебя? И увижу ли?

Олегыч остановил состав неподалеку от моста, под которым, лениво

обтекая белые островки, разлеглась река.

Саперы плелись по мосту, проверяя металлоискателями каждую шпалу.

Тверь-зверь близко, уже обдает ледяным дыханьем.

Надеюсь, питеры не ждут нас, вернее, я почти уверен в этом. Проведя

успешную зачистку, они, скорее всего, до сих пор празднуют, отмечая ее, и не

думаю, что кокаина у них меньше, чем у москвитов. Неожиданность – наш

главный, и, пожалуй, единственный козырь.

Стрелки отпиливали посеребренные лапы елей и укрепляли их на крышах и

стенках вагонов. Затем – накидывали снег. Поезд уже походил на гигантский,

продолговатый сугроб.

Ко мне подошел начальник саперной бригады.

– Путь чист, конунг.

Я кивнул, коротко бросил:

– По вагонам.

Кто-то рядом подхватил.

– По ва-го-на-аам!

Стрелки принялись по очереди сдавать пилы начальнику хозвагона. Каждый

стремился поскорее шмыгнуть в теплушку, отчего возникали толкотня и ругань. В

толпе я мельком увидел лицо Машеньки, – все в сиреневых кровоподтеках и

ссадинах. Черные глаза стреляли злобой.

Я отвернулся и зашагал к своему вагону.

Поезд вполз в город.

Я сидел с Олегычем в кабине машиниста. Мертвые здания, точно гнилые

зубы, торчали из темной пасти ночи. Кое-где вспыхивали огни - последние прости

далеких пожаров. Тверь казалась еще более уродливой и мрачной, чем другие,

уже виденные мной мертвые города. У развалин вокзала замерли составы,

грузовые и пассажирские. В пассажирских - я не сомневался - на нижних, верхних

полках, за столиками у окон, - скелеты бывших: женщин, мужчин, детей.

На карте это место обозначено как «нулевой район».

Скрежеща, поезд остановился. Олегыч повернулся ко мне, вытирая

засаленным рукавом вспотевшее лицо.

– Приехали, конунг.

Вокруг - ночь. Привыкшее к реву мотора ухо отказывалось воспринимать

тишину. Казалось, кто-то идет по шпалам к носу локомотива и вот-вот постучится

в лобовое стекло.

– Конунг, есть будешь?

– А?

– Не желаешь, спрашиваю, пожрать со мной?

– Нет, Олегыч.

Машинист пожал плечами, выбрался из продавленного кресла, и, слегка

пошатываясь, побрел по узкому проходу машинного отсека в свою каморку. Там

загорелся свет и послышался стук кастрюльной крышки. Странный человек, он

еще может думать о еде… Впрочем, его работа на данном этапе завершена,

Олегыч может расслабиться. Моя же только начинается и, откровенно сказать, я

предпочел бы достать с неба луну, нежели заниматься этой работой.

Отряд продвигался по Нулевому району.

Замаскированный поезд остался позади под надзором Олегыча и

пулеметчика. При дневном свете Нулевой район производил не такое гнетущее

впечатление, как ночью.

Снег блестел на солнце, поросшие кустарником здания порождали мысль о

том, как здесь было раньше. Дома невысокие, двух либо трехэтажные, значит, их

жители хорошо знали друг друга, может быть, даже ходили в гости по-соседски.