Я вскочил на ступеньку локомотива.

В кабине машиниста - запах концентрата, тварки, поджаренных при сушке

валенок.

– Олегыч?

– Кого там?- заспанный, недовольный голос. Щелкнув, включился генератор,

под потолком вспыхнула красная спираль лампочки.

Машинист лежал на кровати, втиснутой в узкую щель между двигателем и

печкой. Увидев меня, он откинул в сторону рваную телогрейку, обнажив ноги с

желтыми ступнями и грязными толстыми ногтями.

– Конунг? Чтой-то рано.

– Где там рано, Олегыч, - уже построение прошло.

Охнув, Олегыч сел, суетливо натянул валенки и бросился к печке. Погремев

заслонкой, достал закопченный котелок.

– Олегыч, время!

– Минуту, конунг,- стуча ложкой, отозвался машинист, - на пустой желудок

жизнь не мила. Счас, поем, тронемся.

Я сделал строгое лицо и покинул кабину.

Поезд протяжно взвыл. В форточку под самым потолком ворвался снежный

вихрь.

Печка загудела, выплюнув на пол несколько угольков. Сгорбленная спина

сидящего у печки человека пришла в движение, рука потянулась к щипцам.

Жарковато - я привык к прохладе, но одергивать Николая не хотелось.

Пусть старается.

Я отхлебнул кипятка, надкусил сухарь.

Николай заскрежетал заслонкой.

– Протопил?

– Да, конунг.

– Не угорим?

– Обижаешь, конунг,- лицо Николая порозовело.

Чудн о встретить в Джунглях человека, способного смутиться от пустяка.

– Присядь, - я кивнул на стоящее у стола полено.

– Конунг?

– Садись.

Николай неловко примостился за столом.

– Держи тварки, Николай.

Стрелок отшатнулся от протянутой руки.

– Слушай, - поморщился я. – Ты сам просил перевести тебя из продвагона,

разве нет? Или желаешь обратно к Машеньке?

Николай взял тварку тонкой рукой.

– Спасибо, конунг.

Ну, то-то же.

Что сверкает в головах игроков, которых холод и ожидание терзают на

Поляне сильнее стаи свирепых тварей, когда, завидев в снежном мареве

набыченную голову локомотива, вдруг понимают, что это не спасительный

Последний Поезд, а транспорт стрелков?

Скорее всего, ими просто завладевает страх. Страх за Теплую Птицу.

Ни голод, ни холод, ни ядовитая вода, ни твари не отняли у игроков любви к

Теплой Птице; и страх за то, что отличает живую тварь от камня, заставляет их

метаться по Поляне. Продираться через хищный кустарник в Джунгли – прочь!

Вы-жить!

Олегыч, как и положено, начал сбрасывать скорость заблаговременно, так,

чтобы поезд остановился как можно ближе к Поляне.

Командир зачгруппы Самир, крупный стрелок с клокастой бородой и

блестящими злыми глазами, поприветствовал меня кивком головы.

Я закрыл за собой дверь, связывающую первый вагон с вагоном группы

зачистки. Здесь удушливо воняло портянками (вон, развешены у печки); на стене -

большая перепачканная фотография голой девки, в углу - бак для мочи.

Бойцы - Осама, Богдан, Сергей, Джон - нестройно протянули:

– Слава конунгу.

Никто не удивился моему приходу, совсем не обязательному. Зачгруппа –

стрелки матерые, не нуждающиеся в напутствии конунга.

Самир сел на кровать и принялся зашнуровывать ботинок.

Сергей вертел в руках автомат, Джон подкреплялся тваркой. Богдан,

белобрысый стрелок с оторванным ухом, сжимал и разжимал кулаки.

– Что, Ухо, не терпится диким глотки порвать?
– обнажив черные зубы,

спросил Осама.

– Не терпится, - хохотнул Богдан.

– Знаю я, отчего ему не терпится, - вставил Сергей, отрываясь от оружия. –

Надеется, что на Поляне найдется что-нибудь получше этого.

Он кивнул на фотографию голой самки на стене.

– А то тебе не надоело дрочить,- ухмыльнулся Богдан.

Стрелки засмеялись, кто громче, кто тише.

– Заткнитесь.

Самир поднялся. Мощный торс закован в куртку цвета хаки, взгляд из-под

шлема цепок и суров, автомат висит так, что ясно: когда надо, мгновенно