— Но я был лишь нищим священником, а она — дочерью одного из самых влиятельных купцов. Её отец нашёл ей богатого жениха, и, несмотря на все наши мечты, ей пришлось подчиниться. Она вышла замуж, и я не мог ничего сделать, лишь молился за её счастье. Но продлилось оно недолго… Мирланда умерла при родах: говорят, её сердце не выдержало, — его голос дрожал всё сильнее, и в нём слышалась боль утраты. — А её ребёнок умер вместе с ней.

Лаврентий замолчал, его лицо исказилось от боли, он закрыл глаза, будто пытался заглушить навязчивые образы, которые преследовали его.

— После её смерти я чувствовал, будто потерял свою душу, — продолжал он тихо, не открывая глаз. — Я видел лицо Мирланды в каждом сновидении, слышал её голос в шуме ветра. Она звала меня… просила уйти из этого мира и последовать за ней. Именно это чувство заставило меня оставить материк и отправиться в неизвестность. Я хотел её забыть, но в этих далеких водах, в каждом шторме, в каждом кошмаре я всё ещё вижу её…

Лаврентий посмотрел на свой стакан, словно в его глубине мог разглядеть далёкие образы.

— Она была… как свет в этом тёмном мире, — произнёс он, и на его губах появилась печальная улыбка. — Её смех был как колокольчики, а когда она говорила, весь мир словно замирал, чтобы слушать её. Я помню, как однажды она, смеясь, взяла мой амулет и спросила: «А если Святая Матерь настолько велика, почему она не создала второго Лаврентия? Тогда я бы смогла выйти замуж за одного из вас, а второй остался бы служить в храме!»

Он замолчал, а потом тихо добавил:

— Даже когда её не стало, этот её смех остался со мной. Но теперь он звучит иначе. Как будто она смеётся не от радости, а… из глубокой боли.

Капитан сидел молча, слушая исповедь Лаврентия, и пока священник говорил, лицо Самсона становилось всё более мрачным. Он осознал, что тот ужас, который они пережили на таинственном острове, для Лаврентия был не просто случайной встречей с потусторонним. Это была встреча с прошлым, которое не отпускало его.

— Значит, ты считаешь, тот образ, который ты видел, был не просто плодом твоего воображения? — спросил Самсон, пытаясь понять, что же стоит за этими словами. — Ты думаешь, это была… действительно она?

Лаврентий открыл глаза и посмотрел прямо на капитана, его взгляд был полон тревоги и боли, но в нём также читалась странная глубокая уверенность.

— Я не знаю, капитан. Но если этот мир действительно один из многих, как говорят философы, может быть, там, за границами нашей реальности, Мирланда всё ещё жива? Или, по крайней мере, её дух не нашёл покоя. И если это так… — Он вздохнул, с трудом находя слова. — Но, скорее всего, это было искушение Оскверненного! И я не отдам ему мою душу.

Лаврентий провёл рукой по лбу, будто стирая невидимые тени.

— Капитан, на том острове… я видел её. Её лицо отражалось в кристаллах, словно она была там, живая, дышащая. Но её глаза… они смотрели на меня так, будто я её подвёл. Словно она звала меня в этот мир, чтобы… чтобы я искупил вину.

Он дрожащими руками поднёс стакан к губам, сделал глоток и добавил:

— Я молился, чтобы понять, была ли это она. Или это… что-то другое, что приняло её облик, чтобы сломить меня.

Капитан некоторое время смотрел на клирика, затем встал и налил себе ещё стакан рома. Он понимал, что ни ему, ни Лаврентию, ни остальным на борту не суждено понять, что же они видели на том острове. Но в глубине души Самсон подозревал, что ответ на этот вопрос ждёт их впереди, в тех загадочных землях, куда они направляются.

— Что ж, Лаврентий, — проговорил он наконец, поднимая свой стакан, — пусть твоя вера найдёт то, что ищет. Но пока мы здесь, среди живых, наша цель — добраться до нового мира. И если придётся встретиться с демонами или духами прошлого, мы будем к этому готовы.

Лаврентий кивнул, его лицо всё ещё оставалось мрачным, но в глазах загорелся слабый огонёк благодарности. Он поднял свой стакан, и они выпили в молчании, каждый погружённый в свои мысли, в свои страхи и надежды.

В это же время Драгомир уверенно держал штурвал, глядя на спокойное море, раскинувшееся вокруг них до самого горизонта. Волны лениво накатывали на борта «Рыбы-меча», и в тёплом свете дневного солнца их пенный гребень сверкал, как серебряная нить. Тишина океана казалась абсолютной, но её время от времени нарушали лёгкие перекаты досок под ногами да скрип натянутых парусов.

Рядом с боцманом стоял Торрик, вертя в руках разломанную астролябию. Гном недовольно хмурился, его густые брови сошлись на переносице, и он с раздражением разглядывал повреждённый инструмент.

— Эта пьяная крыса уронила и разбила инструмент! — буркнул гном, показывая трещину на корпусе астролябии, которую старательно пытался скрепить медными пружинами. — А мне теперь — чини, ладно бы что-то простое, но это! Страшно подумать, что там в их городах происходит, если такие, как Глезыр, свободно ходят и что хотят, то и делают.