Клинт выкинул пакет в мусорку, распахнул настежь окно, выгреб продукты из холодильника, постарался привести кухню в порядок. В ванную заглядывать он не стал из-за суеверного страха. Усмехнулся собственной трусости, но понял, что просто не может заглянуть туда, где наверняка до сих пор валялось голубое махровое полотенце, перепачканное уже засохшей кровью.

В гостиной Клинт обратил внимание на торчащий из потолка провод без лампочки, скосил глаза на осколки люстры, покоящиеся на столе. Похолодел. Ванды выпрямилась, с грохотом захлопывая дверцу шкафа и проследила за взглядом Бартона. Она растерянно вздохнула, пожевала губами, не зная, что и ответить.

— Это… — хрипло выдавил Клинт, и Ванда раздражённо повела плечом.

— Да, — немного грубовато кинула она, почему-то ощущая невероятную злость.

Бартон хоть и пытался помочь, но всё равно, не осознавая этого, тыкал её лицом в собственные глупые ошибки, словно провинившегося котёнка. Ванда понимала, что она натворила, испытывала угрызения совести и ей не доставляло удовольствия вспоминать об этом.

Клинт, наверное, что-то хотел сказать, но передумал. Девушке стало стыдно, что она сорвалась на нём. Настроение после сеансов было ни к чёрту, хотелось крушить и ломать.

— Прости, просто не хочется об этом думать, — раскаивающимся тоном извинилась она. — Это в прошлом.

Бартон кивнул. Всё в этом месте напоминало ему о том, что он вовремя не заметил, не понял, не предотвратил происшествие. Случившееся говорило о его несостоятельности, трусости, неумении помочь. Стыдом сваливалось на его голову, терзало душу. Ванда закусила губу, по Клинту было видно, что ему тут нехорошо. Чувствует вину, оттого и выглядит, как побитый пёс. Стало неловко.

— Просто это всё мой психотерапевт. Она копается у меня внутри, будто режет скальпелем, без анестезии. Вытягивает из меня мои же мысли, заставляет рассуждать, а мне не хочется. Она чужая, а значит, враг, и перед ним раскрываться нельзя.

— Если ты так будешь думать, то пользы от лечения не видать.

— Я вылечилась, я нормальная, — Ванда возвела руки к потолку. — Я уже не думаю о загробном мире, мысли о брате посещают меня всё реже, — девушка замолчала, внезапно понимая, что это наглая ложь. — Всё относительно хорошо, так почему я всё ещё больна?

— Потому что лечение ещё не закончилось, улучшения есть, но до полного выздоровления далеко.

Глаза Ванды полыхнули изумрудами, губы дрогнули и изогнулись в ухмылке:

— Ты что, общался с моим доктором? Ты говоришь её словами.

— Это очевидно, для этого и с психотерапевтами водиться не надо.

Ванда заскрипела зубами.

— Она записала меня на групповые сеансы! Какое-то жалкое подобие клуба анонимных самоубийц, где мы будем изливать друг другу души и делиться своими глупыми мыслями. Я не собираюсь на них ходить, мне там делать нечего. Мне и перед доктором было трудно раскрыться, а тут ещё и кучка незнакомых людей. Я не социофоб, но доверять незнакомцам не по мне.

— Хочешь, я пойду с тобой?

У Ванды глаза чуть на лоб не полезли от этих слов, она ошалело приоткрыла рот и несколько секунд пребывала в мощнейшем ступоре.

— Ты?

— А что? Почему бы и нет? Если тебе от этого станет легче, то я готов на всё, — пожал плечами Клинт. — Ты сказала, что не хочешь говорить о себе при незнакомых людях. Если я буду рядом с тобой, то ты можешь смотреть на меня и изливать душу. Я выслушаю.

— Не проще ли тогда вообще не ходить на тренинги, а говорить лишь с тобой? К тому же зачем такие сложности? Не думаю, что тебе будет интересно слушать не только чужую болтовню, но и мою, — холодно сообщила Ванда.

— Я так не считаю.

От слов Бартона в душе потеплело, незримо расцвели весенние цветы, но Ванда ощутила неловкость. Будто она заставляла Клинта так поступать. Говорить ему всю правду о себе не было никакого желания, особенно после того, как она поняла, что втюрилась в него по самые уши. Она невольно начнёт подбирать правильные слова, утаивать факты, а это не есть хорошо.

Становилось приятно и легко от одной только мысли, что он будет рядом, что не придётся торчать в компании незнакомых ей людей. Хотелось, чтобы он выслушал её, был в трудную минуту рядом, поддерживал, но что-то останавливало. Будто она его заставляла так поступать. Против его же воли.

— Я бы с радостью сделал это для тебя.

Клинт был искренен, он действительно желал помочь, для него это не оставляло труда.

— Значит, решено, — кивнул он прежде, чем Ванда успела бы возразить. Он знал, что она начнёт отпираться, скажет, что ей неудобно, что это необязательно. Стоило обрубить эти попытки на корню.

Уголки её губ дрогнули, расплываясь в благодарной улыбке. Такое отношение к ней было особенно ценным в её состоянии.

***

На самом сеансе групповой терапии оказалось до одури печально. Стены были настолько белыми, что слипались глаза, от этого ощущение, что ты находишься в больнице, угнетающе давило на психику. Яркими пятнами выделялись лишь пациенты, сидящие на жёстких складных стульях, расположенных полукругом. В центре сидел наставник — женщина лет сорока, довольно приятной наружности.