– Ты смотри-ка, - удивилась Анюта. – В Шемякино, что ли не остановится?

В вагоне было совсем мало народу: две женщины и мужчина впереди, да

спал на лавке бомж.

Радио соврало: электричка остановилась в Шемякино, но вряд ли кто-

нибудь вошел в вагон с темного полустанка.

– Анюта.

– Ну?

– Зачем тебе десять тысяч?

Анюта помолчала, прислушиваясь к стуку колес, наконец, будто нехотя,

сказала:

– Я беременна. Кажется…

Чего-то подобного Андрей и ожидал. Он вздохнул, глядя на проносящийся

за окном лесок.

– Если ты не хочешь, то не надо, - сердито сказала Анюта.

– А? – встрепенулся Андрей.- Нет-нет, что ты! Деньги будут.

Она улыбнулась:

– А своей ты скажешь?

– Скажу, - соврал Андрей.

«Малоярославец. Следующая остановка Ерденево».

– Ну, до завтра!

Анютин поцелуй вкусно пах семечками.

Она вышла из вагона, пройдя под фонарем, помахала Андрею рукой.

Островцев подумал: как странно, что именно эта женщина, в сущности,

совершенно ему чужая, носит в себе его ребенка.

Кроме Андрея и бомжа в вагоне никого не было. А может, не только в

вагоне, но и во всем поезде?

Островцев смотрел на свое отражение в черном стекле и ни о чем не

думал. Хотелось спать, но, боясь пропустить свою станцию, он тер глаза, зевал.

«Следующая станция - Родинка» - прохрипел динамик.

Андрей поднялся, прошел в тамбур. Бомж спал на лавке, раскинув в

стороны обутые в раздавленные ботинки ноги. Вспомнилась похожая ночь, только

зимняя. Островцев ехал тогда домой и тоже на лавке спал бомж. Кажется, в

Малоярославце в электричку заскочили трое молодчиков и с криками принялись

избивать бомжа ногами. Андрей ясно вспомнил свой собственный ужас и

омерзение: он не посмел вмешаться, сидел, внутренне содрогаясь при каждом

ударе по опустившемуся, безобразному, но человеческому телу. Молодчики

выскочили на следующей станции, Островцев перешел в другой вагон, не в силах

осознавать, что рядом лежит бездыханное окровавленное тело.

Родинка едва светилась во мгле. С пригорка Андрей привычно отыскал

глазами свой дом: в окнах, конечно, горит свет.

– Галя! Андрюшка приехал! – глухо крикнула Марина Львовна.

Андрей оставил портфель в прихожей, повесил на гвоздь плащ, и,

разувшись, прошел в дом. Из кухни вышла Галя. Зеленоватые глаза смотрят

тревожно. Заметила, конечно, следы невзоровских кулаков. Но матери она ничего

не скажет – не станет тревожить.

– Андрюшка, как работа? – голос Марины Львовны донесся из спальни.

– Все хорошо, мама, спи.

Галя спросила про ужин.

– Поужинал на работе, - соврал Островцев. – Устал сильно...

– Ну еще бы, - заворочалась в темноте Марина Львовна. – Целый день…

Андрей прошел в комнату, быстро разделся, лег. Прохлада постели была

приятна. В открытую форточку проникал сладковатый цветочный запах.

Негромко, как бы извиняясь, постучав посудой на кухне, пришла Галя.

Медленно разделась. Андрей даже с закрытыми глазами видел ее некрасивое,

преждевременно состарившееся тело, пожухшее, бесплодное.

«Пустоцвет», - так иногда его мать называет жену.

– Андрюшка, - услышал он шепот и, хотя ждал, знал, что он последует,

слегка вздрогнул под тонким одеялом. – Андрюшка, что у тебя с лицом?

– Отстань, - пробурчал Островцев, переворачиваясь на другой бок.

Галя умолкла, но минуты через две снова зашептала – горячо, со слезой:

– Кто это тебя, Андрюшка? Ну, скажи!

– Отстань, я спать хочу!

– Тише, - испугалась Галя.
– Марина Львовна услышит!

Но Островцева уже ни о чем не надо было предупреждать: словно в

зыбучие пески, он провалился в сон, а женщина рядом с ним еще долго не спала,

время от времени приподнималась на постели и заглядывала в побитое лицо

старшего научного сотрудника.