Андрея передернуло – точно директор говорил не словами, а короткими

молниями. Старший сотрудник ожидал чего угодно – только не разговора о

моральном облике.

– Простите, Александр Игоревич?

– Островцев, ведь вы все прекрасно поняли: речь о той девушке, с которой

вы изменяете жене.

Краска хлынула ни лицо Андрея и тут же отступила, оставив место

бледности – большей, чем обычно.

«Они следили за нами».

– Это мое личное дело, – глухо проговорил он, ловя убегающие глаза

Невзорова.

– Пока вы работаете в ЯДИ - личных дел у вас быть не может, – директор

сделал акцент на слове «пока».

– Где это прописано?

– Островцев, - отчеканил Невзоров, – Еще раз тебя увидят с этой шлюхой –

вылетишь, как пробка.

Мозг Андрея заволокла пелена и, перегнувшись через стол до боли в

животе, он выкинул вперед кулак – туда, к потной физиономии, враз ставшей

ненавистной.

Директор ловко отстранился и, поймав руку Островцева, вывернул ее.

Андрей застонал, пытаясь дотянуться до лица Невзорова свободной рукой,

почувствовал сильный толчок и вместе со стулом полетел на пол. Тут же тяжесть

навалилась сверху - от двух коротких ударов по лицу Островцев потерял

сознание.

Когда пришел в себя, директор сидел за столом и вытирал лицо платком.

– Жара, - устало сказал он. – Проклятая жара. Прямо Бангладеш. Даже

кондиционеры не справляются.

Кашлянув, Невзоров выпил воды из графина.

– Хотите?

Андрей мотнул головой, замычал, надевая треснувшие очки. Из разбитого

носа на белый кафель капала кровь.

– Идите, Островцев, - разрешил Невзоров, глядя, как Андрей поднимается с

пола. – Идите и подумайте над нашим разговором. Хорошенько подумайте.

– Я подумаю, Александр Игоревич, - пробормотал Андрей и вышел из

кабинета директора.

Голова гудела, как бубен шамана, мысли свернулись в бесформенный

комок. Он словно побывал в дурацком фильме либо в глупом сне: только что

хотел набить морду директору, а в итоге сам оказался с набитой мордой.

Болезненный смех сотряс Островцева.

«Бред! Просто бред!»

В коридоре никого не было. Прошмыгнув в уборную, Андрей смыл с лица

кровь. Скомкал перепачканный халат, бросил в урну.

Сжимая челюсти, Островцев добрел до ОПО.

«Десять тысяч долларов», - сказала в электричке Анюта.

Зачем ей столько? А впрочем, не все ли равно - ей нужны деньги, и ему

нужны деньги, всем нужны деньги.

«Они следили за мной. Как за крысой. За крысой! Что же это за

организация?».

Андрей присел к столу. На часах – 14.00. Как время пролетело!

«Ничего, мы что-нибудь придумаем. Что-нибудь придумаем».

Островцев взглянул на плотные полки с результатами опытов и в голове

почему-то возникли виды Парижа, Нью-Йорка, еще каких-то городов, увиденных

по телевизору и на картинках в журналах.

«Придумаем… Завтра».

Змеиное шипение из-под пола, казалось, одобряло его.

Андрей взял портфель и поднялся.

Из столовой доносился запах жаркого, но Островцев, даже не подумав об

ужине, проследовал к раздевалке. Натянул плащ и, слегка согнувшись, двинулся

к лифту. Рабочий день для него закончился.

В вечернем сумраке подходящая к платформе электричка казалась

зеленой гусеницей. Анюта, видимо, устала: не болтала, не лезла целоваться.

Сидела на лавке, щелкала семечки. В автобусе она спросила, что у Андрея с

лицом; он соврал, что упал с лестницы.

Распахнулись двери, выпустив потный, усталый люд. Когда толпа схлынула

и немногочисленные пассажиры стали заходить в поезд, Анюта поднялась, пряча

семечки в сумку.

– Пошли, что ли. А то до ночи останемся.

Они последними вошли в электричку. Двери захлопнулись.

«Следующая станция – Малоярославец», - объявило радио.