обветренном лице.

Черная туча медведем ворочалась в небе. Светлая кайма на верхушках

деревьев стремительно истончалась.

– Андрей, посмотри.

Марина указала в сторону леса, где возвышалось нечто темное.

Джунгли окружили большой бревенчатый дом со всех сторон, сжимая,

будто пытались его задушить: кое-где на стенах - широкие трещины. На крыше –

березка. Окна блестят осколками оплавленного стекла.

– Дача, - сказала Марина.

– Что?

– Дача, говорю. Бывшие отдыхали здесь, сажали цветы.

– Знаю, - пробормотал я, отыскивая вход. Ясно, что лучшего убежища нам не

найти.

Дверь дачи сохранилась и даже была заперта. Я навалился плечом и упал

вперед, вызвав сдержанный смех Марины. Из дома пахнуло затхлостью.

В сумраке я увидел довольно широкий холл, дверные проемы. Ступая по

хлипкому полу, вошел в одну из комнат. Ржавый холодильник, плита; шаткий

стол, шкаф, белеющий посудой: видимо, кухня. Марина пошарила на полке и

радостно ойкнула. Из ее кулака вырос язычок огня, осветивший лицо: нашла

зажигалку.

– Молодец, - обрадовался я.

В другой комнате – широкой, не меньше двадцати шагов - распавшийся

диван, камин, прелое тряпье. Еще – какой-то черный покосившийся предмет.

– Ого, пианино, - воскликнула Марина.

Она открыла черную крышку, под которой белели клавиши.

–Эту комнату бывшие называли – гостиная. Здесь они принимали гостей.

Играли на пианино.

Марина опустила руки на клавиши. Раздался грохот и скрежет.

Я поспешил заткнуть уши.

– Те, кто умел, играли, - сконфузилась девушка, закрывая крышку.– А еще

– смотрели телевизор.

Она взмахнула рукой, и я разглядел на стене за пылью и паутиной тонкий

прямоугольник.

– А если не было гостей, они все равно садились…

Марина порывисто села на диван, закряхтевший, застонавший.

– Включали телевизор и смотрели.

– Что смотрели?

– Все. Как классно, должно быть… Огонь горит в камине…

Марина, подперев голову руками, сделала вид, что смотрит телевизор –

черный и пустой, как лесная яма.

– И что, все бывшие жили в больших домах?

– Не мешай.

– Кончай дурачиться, - разозлился я.

Она поднялась:

– Ты скучный, Андрей.

– Зато я не преклоняюсь перед бывшими.

– А я что преклоняюсь, что ли?

Я не ответил, разглядывая комнату: чудн о как-то, ей Богу! Люди жили,

принимали гостей, играли на пианино, может быть, танцевали, или как там это

называлось… Ели, наверное, не крыс. Задумывались ли о том, что может с ними

произойти не через сорок – пятьдесят лет, а здесь и сейчас, сию секунду? Нет,

конечно, не задумывались… А смерть могучим дыханием высадила окна,

вытравила души, сожгла тела – никто и не понял, что случилось.

– Андрей, пошли наверх. Интересно же!

Интересно? Да, пожалуй.

Скользкая лестница взвизгнула под ногами, грозя обрушиться. Дом как

будто привык к тишине и уединению, и, похоже, готов был отстаивать свой покой:

на самом верху моя нога попала между досками, я с трудом освободился.

На втором этаже не было окон. Марина чиркнула зажигалкой, образовав

вокруг себя узкий кокон желтого света.

– Хоть бы факел… - пробормотал я. – А ну-ка.

Поднял с пола веник.

– Поджигай!

Комната осветилась, и мы увидели хозяев.

Обнявшись, они возлежали на широкой кровати. Полуистлевшее одеяло

глубоко прорисовывало кости, белые черепа соприкасались. Не знающий пощады

ветер смерти опалил этих людей во время акта любви. И отчего-то казалось, что

соитие, продлившееся до вечности, еще не завершено: страсть не удовлетворена,

напротив, оттого, что мясо сошло с костей, стала яростней и болезненней.

На стене – тусклый портрет. Это – они.

Он – в военной форме, черноволосый, моложавый, веселые глаза под

кустистыми бровями, породистый нос; она – хрупкая блондинка, доверчиво