сквозь танталовую фольгу мерцают светлячки. Присел к столу. Оцепенев, пару

минут таращился на крошечные частицы Василиска.

В старшем научном сотруднике уже не было ни сомнений, ни раскаяния: в

черепе словно сидел генерал, четко и размеренно командующий парадом. Андрей

же – всего лишь солдат на этом параде.

«Фаталист» - усмехнулся Островцев и, взяв клейкую бумагу, быстро и

крупно написал: «Опыт с Биоатомом (23767t по классификации UAA)».

Сжав зубами до хруста кончик карандаша, мелкими буквами:

«Незавершенный».

Андрей отрезал надпись и аккуратно приклеил ее на конверт. Так, где

портфель?

После того, как конверт исчез в пахнущей кожей темноте и щелкнула

застежка, Островцев зажмурился, ожидая рева сигнализации, секьюрити с

автоматами.

Тишь да гладь.

Нехорошо усмехнувшись, Островцев надел плащ.

Андрей взглянул на часы, удивился: оказалось, он пробыл в ОПО всего

полчаса. Сонно мигали таблички «Выход» и «Будь осторожен». Здесь, в холле,

змеиное шипение уже не слышно.

«А что если?»

Андрей повернул к кабинету директора.

Какой код на двери Невзорова? Андрей по собственному опыту знал, что

сотрудники используют совсем простые коды. Может, и директор? Дрожащим

пальцем ввел четыре ноля. Щелчка не последовало. Четыре единицы – нет.

Четыре двойки – бесполезно.

В сердцах Андрей несильно ударил по двери ногой и – к его ужасу – она

отворилась.

Островцев замер на пороге. Что думает мышь, видя желтеющий в

мышеловке сыр?

В глубине невзоровского кабинета мерцали зеленые цифры. Едва слышно

гудел кондиционер.

Твердым шагом Андрей подошел к столу директора, схватил стопку бумаг с

чертежами, и кинулся прочь, на ходу запихивая бумаги в портфель.

Уже в сосновом бору, когда Островцев спешил к подходящему автобусу, в

голове сверкнула мысль: если бумаги лежат так открыто, то место им, скорее

всего, в туалете. Ну и пусть. До чего приятно напоследок стукнуть обидчика по

скуле!

Кроме задремавшей кондукторши, в автобусе не было никого.

Обнинск клубился за окном потяжелевшим туманом. Изредка навстречу

проносились полупустые маршрутки.

У магазина «Продукты» стояла закрытая на замок бочка с квасом.

«Квас хранится надежней, чем документы ЯДИ», - подумал Андрей и

засмеялся. Кондукторша вздрогнула, огляделась: «Ой, уже Белкинский овраг».

Подошла, строго глядя на Островцева.

– Обилечиваемся, молодой человек.

Показалась башня – макушку скрывают кучевые облака. К башне приварена

лестница, кажущаяся сбоку лестницей в небо.

На остановке в салон ввалилась толпа, стало шумно, пестро, запахло

духами, п отом; кто-то что-то рассказывал, кто-то с кем-то спорил. Андрей, с

готовностью отвлекаясь от своих мыслей, стал прислушиваться к разговору двух

стариков, присевших напротив.

– И вот я ему говорю, - откашлявшись, продолжил старик в серой панаме,

очевидно, начатый на остановке рассказ.
– «Товарищ, говорю, жить-то, конечно,

все хотят, но такой ценой жизнь себе я покупать отказываюсь». Он на слово

«товарищ» прямо взбеленился – пена на губах, глаза – пятаки, орет: «Да я, тебя,

падла партизанская, через мясорубку пропущу!». «Власть, - говорю, - ваша,

пропускайте».

– А многие ломались, становились полицаями, - вздохнул его собеседник,

человек с длинным, изможденным лицом.

– Не то слово – гестаповцам по части зверств фору давали, все старались

отплатить за жизнь свою паскудную, задобрить фрицев. Знал я одного, однорукого

Занько, работал на лесопилке. Пришел немец – Занько всех предал, стал убивать,

насиловать, грабить…

– А вы «Сотникова» не читали? Там это самое подробно описано.

– Да где уж мне читать? – вздохнул старик в панаме и поднялся. – Ну ладно,

Семен Иваныч, я пошел: Аксеново.

В электричке, рвущейся к Москве, Островцев думал про стойкого

партизана. Портфель жег колена, под сердцем настойчиво копошился червь