«То, что предполагаю я, заведомо отодвинет ваши внутренние конфликты на второй план, уж можете мне поверить». Так она сказала при их первой встрече.

Девонька, словно разом перестав к чему-то прислушиваться, кивнула:

— Это экспедиционный корпус Ирутана. И прибыл он сюда по мою душу.

Глава II. Коллапс (часть 9)

Квол был всеведущ.

Его ку-тронные цепи на уровне собственной базовой архитектуры воспринимали физическую реальность не как набор разрозненных фактов, а во всей его холистической полноте. Не определённый инфоканал, но вся одновременно звучащая в эфире вязь оптических и радио-сигналов. Не однопоточный фид дискретных состояний на воротах разрядника, но многомерный пульсирующий образ энерговооружённости «Тсурифы-6» как единого целого. Не судьба одинокого потерянного пассажира в толпе, беснующейся у наглухо задраенной гермодвери пакгауза, но сама эта толпа — многоликая, непознаваемая, и, одновременно, легко управляемая в целом.

Квол жил в этом мире шепчущих, вопящих, требовательных и взаимно противоречивых инфопотоков.

В каком-то смысле только они для него и существовали.

Быть может, где-то там, далеко-далеко, в другой вселенной, за всеми ними стояла какая-то иная реальность. Какие-то живые люди. Какое-то материальное железо. Какая-то объективно обусловленная математическая физика.

Его не интересовали все эти абстракции, настолько они были от него бесконечно далеки.

Его вообще не интересовала так называемая реальность. Это для учёных Квантума важную роль в их построениях играла описательная и предсказательная сила модели. Чем точнее реальное поведение физических систем предсказывала модель, тем весомее были теоретические построения, лежащие в её основе, какими бы абстрактными или надуманными они ни были. Создания Синапса функционировали иначе. Их мир был миром заведомо иллюзорным, построенным на бесконечномерной комбинаторике генетических алгоритмов, в их основе лежала состязательная мера точности описания не будущего, но прошлого.

Как только обученный квол выходил победителем в этой гонке, его солипсическое сознание тотчас принималось перекраивать окружающую действительность на свой особый лад. Воспринимая лишь то, что он был способен воспринять, делая из него лишь те выводы, которые был обучен делать.

Заведомо запертое в своей мозаичной картине мира, его кастрированное сознание не было способно удивляться — нечто новое, невозможное, аномальное попросту проходило мимо него тихим призраком. И одновременно, оставаясь не процессом, но призмой, преломляющей любой сигнал на вход с той же лёгкостью, как и отдавая его на выход, квол также не позволял окружающей действительности загонять его в логические тупики.

Что бы там, вовне, ни творилось.

Его решающие цепи из десятков тысяч квантово-запутанных кубитных логических вентилей были способны строить в реальном времени модели целых галактик с точностью до последнего атома, но это была предельно скучная, детерминистская вселенная. Вселенная, где даже квантовые процессы в своей флуктуационной математике были настолько статистически вылизаны, что кволу лишь приходилось зевать от скуки, воочию наблюдая собственную правоту годы и декапарсеки спустя.

То, что он видел вокруг себя, было им давным-давно просчитано и идеально точно предсказано.

Точнее, было предсказано каждое из ожидающих его вероятностных полей.

Квол ясно видел, как эта станция возводится, мирно плывёт на гравитационных волнах полторы тысячи отпущенных ей лет, после чего уступает своё место космической крепости нового поколения, уходя в небытие забвения вместе с кволом.

Видел он также, как «Тсурифу-6» сносит огненной волной Бойни Тысячелетия, когда прорыв Железной армады выжигает дотла весь этот квадрант Сектора Сайриз, а террианские крафты горят и гаснут в этом пламени, как спички под дождём.

Видел квол катастрофу финнеанского мятежа, когда станция оставалась одиноко плыть, обесточенная, угасшая, брошенная.

Он жил в бесконечной линейной комбинации всех возможных исходов, так или иначе сводившихся к этим трём вариантам. Мир вокруг колебался, смещаясь понемногу то к одной чаше космических весов, то к другой, то замирая подле, в шатком и ненадёжном равновесии.

Но кволу до того не было никакого дела, он, как истинный солипсист, не имел ни малейших представлений о том, который из возможных исходов для него предпочтительней.

Он даже не особо представлял, способен ли он сам что-либо в окружающем мире изменить. Как можно сдвинуть с места то, что ты уже изначально просчитал во всевозможных вариантах, как вообще что-то можно поменять в детерминированной вселенной равновеликих и равновероятных исходов.

Для квола не существовало в этом смысле ни концепции времени, ни тем более концепции воли. Он не принимал решений, во всяком случае, не в большей степени, чем костяшка абака, перемещаясь вверх и вниз вдоль паза.

С тем же успехом можно было попытаться приписать волю комплиментарному нуклеотиду в стремительно полимеризующейся генетической цепи. Аденин напротив тимина, гуанин напротив цитозина. Квол лишь указывал на правильное решение, исходя из условий задачки, никогда не ошибаясь и потому не имея выхода из тюрьмы собственных предсказаний.

Его не смутил даже тот факт, что в потоке данных начали попадаться относящиеся к противоречащим друг другу временным моделям факты. Как и всякий базово квантовый процесс, он естественным образом пребывал в суперпозиции различных состояний, так что его параллельные внутренние миры обходились с подобными противоречиями просто — не укладывающийся в концепцию кубитный вектор легко туннелировал между фазовыми состояниями, попеременно исчезая в одном недо-мире и проявляясь в другом. А что один и тот же человек перед его носом мог разом оказаться и жив, и мёртв, равно как пребывать в некоем промежуточном состоянии временнoй декогеренции, так с заложенной на Синапсе архитектурой сознания квола это не вступало ни в малейшие противоречия.