Шрифт:
– Надо потреблять пищу, которая несет жизненную силу, - спокойно ответил Иннокентий.
– В муке нет жизненной силы, а в неразрушенном зерне есть. Потому что сохранен зародыш...
Баринова обратила внимание, что Капитолина Платоновна слушает его, чуть ли не раскрыв рот.
– А как насчет мяса?
– с улыбкой спросил Анегин.
– Мясо убитого животного вредно, - с прежней невозмутимостью ответил Иннокентий.
– Перед тем, как скотину убивают на бойне, она испытывает страх, и организм ее наполняется ядами...
Видя, что речи брата отвлекают гостей от еды, Эрна решила переменить тему.
– Герман, налей еще вина, - сказала она.
Боржанский наполнил бокалы. Подняли тост за гостью из областного телевидения. Заговорили о будущей передаче. Об Иннокентии, казалось, все забыли. Да и сам он незаметно исчез из-за стола.
После плова подали арбуз.
Отяжеленные едой гости решили немного пройтись. Тем более, как сказала Эрна, рядом находился минеральный источник, и Флоре было бы интересно побывать там, попробовать целебную воду. Вчетвером - жена Боржанского, супруги Заремба и журналистка - отправились на прогулку. Герман Васильевич и Анегин остались вдвоем.
Боржанский выпустил собаку из конуры, дал ей кости. Евгений Иванович поджидал его у стола. Когда Герман Васильевич вернулся, лицо у него было мрачнее тучи. Никто не узнал бы в нем сейчас такого всегда спокойного, невозмутимого главного художника фабрики.
– Послушай, Женя, - сказал он, еле сдерживая гнев, - ты что, совсем спятил?
– А что?
– растерялся Анегин, втягивая голову в плечи.
– Тоже мне, техасский миллионер на Гавайях, - уничтожающе процедил Боржанский.
– И кому ты тычешь в глаза этим куском золота?
– ткнул он в перстень Евгения Ивановича.
– С Москвы забыл снять, - ответил Анегин.
– Там это придавало вес, солидность.
– Он стал поспешно сдирать перстень с пальца. Но тот сидел крепко.
– Смотри, руку оторвешь, - съязвил Боржанский.
– Да и неудобно уже теперь, все видели...
– Между прочим, - огрызнулся Евгений Иванович, - есть сведения, что кто-то недавно приобрел норковую шубу...
– Мало ли, - усмехнулся Боржанский.
– Кто-то примерял, кто-то платил...
– А висит небось в шкафу твоей жены...
– Так в шкафу же!
– рявкнул на него Боржанский.
– Ее, бабу, которая только и живет тряпками да побрякушками, и то приучил не высовываться. А тебе постоянно долблю - и как об стенку горохом! Не можешь никак отвыкнуть от купеческих замашек? Твои любовницы хвастают, что черную икру едят у тебя ложками...
– Можно подумать, твоя жена от икры отказывается, - не сдавался Евгений Иванович.
– Но не при посторонних же!
– хлопнул ладонью по столу Боржанский. Ты видел, что было у меня сегодня здесь? Лучок со своего огорода, яблочки со своего дерева! А ты? Сегодня у тебя красные "Жигули", завтра голубые...
– Герман, не кажется ли тебе, что ты консерватор и перестраховщик? парировал Анегин.
– В Москве чуть ли не каждый дворник ездит на "Жигулях"!
– Дворнику можно, а тебе нет!
– отрезал Боржанский.
– Чепуха! У жены любого директора магазина или базы на каждом пальце по бриллианту! Открыто ходят!
– Вот поэтому их и стали заметать! А насчет твоих загулов с бабами в "Кооператоре" я тебя предупреждал? Оказывается, тоже впустую...
– Но, Герман...
– На хуторе своем, говорят, развернулся вовсю. Представляю! сверкнул глазами Боржанский.
– Там все на дядю! Все на дядю!
– поспешно заверил Анегин.
– На него записано. Можешь быть спокоен.
– Как же, спокоен! Белыми нитками шито! ОБХСС зацепит - никакими дядями и тетями не прикроешься...
У Германа Васильевича задергался глаз. Анегин понял: дальше спорить нельзя было ни в коем случае. Если у Боржанского начинался тик, значит, все, это предел, за которым мог последовать нервный срыв.
– Но для чего же тогда мы рискуем?
– тихо, с тоской спросил Анегин. Для чего по краешку ходим, а?
– Пойми ты, глупая башка, богатым быть - это одно! Ради этого и рискуем! Но зачем казаться богатым? Для нас это слишком большая роскошь, никогда не позволительная и всегда опасная!
Боржанский замолчал. Молчал и Анегин, было слышно лишь его мрачное сопение.
– Ладно, - вздохнул главный художник, - выкладывай, что в Москве.
– Насчет Маэстро - полный ажур, - оживился Евгений Иванович. Презентом доволен.
– Еще бы, - усмехнулся Герман Васильевич.
– Кто бы мне за росчерк пера преподнес два килограмма икры и ящик коньяка... Эхе-хе...