– Этот росчерк дал нам семь килограммов серебра и два килограмма золота, - напомнил Анегин.
– Будем браслеты делать.

– А на три килограмма силенок не хватило?

– Всему свое время.

– Ну хорошо... Что ты узнал об этой шустрой девчонке?

– Бариновой?

– Да, чтоб ей неладно было, - чертыхнулся Боржанский.
– Развила тут такую бешеную активность... Всюду нос сует...

– Не очень приятные сведения, Герман, - снова помрачнел Евгений Иванович.
– Подозрительная биография...

– Не тяни душу!

– Во-первых, в своем ВГИКе была в народной дружине. Во-вторых, ее тетка - майор милиции в отставке. Букетик, а?

Боржанский раздумчиво покачал головой, побарабанил пальцами по столу. А Евгений Иванович продолжал:

– И третье. По распределению должна была ехать в Архангельск, а оказалась вдруг в наших теплых краях...

– Та-ак, - поднялся Боржанский.

Он подошел к самой кромке воды и долго смотрел на море. Потом зло сплюнул:

– Недаром мне сразу не понравился ее приезд. Подсунули нам эту девицу, как пить дать. Носится со своим магнитофоном, готова всем в печенку залезть. А главное, так и вьется возле твоего цеха!

– А по вечерам у себя в коттедже что-то строчит, - сказал Анегин и, подумав, добавил: - Может, доносы следователю или прокурору, а? Как ты думаешь?

Боржанский прошелся, сложив руки на груди.

– Говорил я Племяшу, тысячу раз твердил: ничего не предпринимай без согласования со мной! Никаких газетчиков, никаких киношников, пока точно не узнаем, откуда дует ветер. И нате вам! Проявил инициативу, ничего не скажешь! Кто-то брякнул сверху, а он и рад стараться! Смычка искусства с производством! Из кожи вон лезет...

– Черт возьми, неужели нельзя переиграть через Матушку, расстроить съемки?
– воскликнул Анегин.

– А как?
– раздраженно спросил Боржанский.
– Если эту Флору сунул к нам ОБХСС - тут уж надо не подавать вида, улыбаться, будто мы рады до смерти этим съемкам. Это тебе не ревизоришка, которого напоишь-накормишь да и выпроводишь с конвертиком...

– Точно, - вздохнул Анегин.
– Перестарался Племяш.

Боржанский сел.

– А теперь давай подробнее о Зорянске, - строго посмотрел он на собеседника.

– Был я у Музыканта, царство ему небесное, - невесело начал Евгений Иванович.
– Вернее, у его матери. Старуха, как я понял, до сих пор под колпаком...

– Ты-то сам не засветился, Казак?
– вскинул на него суровый взгляд Боржанский.

– Э, за меня не бойся, - успокоил его Анегин.

– За Музыканта я тоже не боялся, а оно вон как повернулось, - покачал головой Герман Васильевич.
– Подсвечники, надеюсь, привез?

– Тю-тю подсвечники, - мрачно развел руками Анегин.

– Как это?
– вскинулся Боржанский.

– Вот так! Марчук их увел!

Боржанский вскочил и вцепился в лацканы пиджака Анегина.

– Увел?! Да я!.. Да я вас!..
– задыхаясь, прохрипел он.

Анегин перехватил его запястья и испуганно залепетал:

– Герман, Герман! Я-то при чем? Ничего не знал, сука буду!

Боржанский рухнул на стул, оставив в покое пиджак Анегина, и некоторое время сидел, словно в столбняке.

– Ну, он дорого заплатит мне за это, - наконец произнес он.

– Точно, Герман, спускать нельзя, - с готовностью подхватил Анегин. Спрятали гада, ксиву достали, а он тридцать тысяч замел! И у кого?!

– Ладно, что-нибудь придумаем, - жестко сказал Боржанский.
– Теперь, Казак, насчет журналистки. Возьмешь ее на себя...

– Это можно, - встрепенулся Евгений Иванович.
– Взнуздаем, шоры на глаза - пойдет куда надо, как миленькая!
– Он нервно хихикнул, но под тяжелым взглядом Боржанского умолк.

– Каждую деталь продумаем. И никакой самодеятельности!
– сурово предупредил главный художник.

– Понял, шеф, - закивал Анегин.
– Да, ты не забыл, что надо посылать человека в Ростов? А кого?

– А черт его знает! Я уже никому не верю!

– Я тут положил глаз на одного парня, - сказал Евгений Иванович нерешительно.

Боржанский вскинул брови.

– Витюня... После головомойки, которую устроил ему Громила, стучать не побежал. По-моему, свой. И башли ему нужны позарез...

– Спешишь, Казак, - покачал головой Боржанский.
– Как бы не нарваться...

– Так ведь Ростов ждет.