– Все равно погоди. Приблизь, проверь. А там посмотрим...

Они еще долго обсуждали свои планы, то и дело упоминая Племяша (это была кличка Зарембы), Матушку (жена директора), Маэстро (под этим именем фигурировал замначальника главка в Москве, от которого зависели фонды на драгоценные металлы для фабрики), Музыканта (покойный Зубцов), Скеса (Марчук).

Флору Баринову отныне для конспирации договорились называть между собой Птахой.

Разговор их прервал лай собаки, известивший, что с прогулки вернулись гости.

* * *

Следователь Глаголев появился совершенно неожиданно. Из Москвы он никому не писал, не звонил, и сотрудники ни у кого не могли узнать, как прошла операция, потому что жена Глаголева, Рената, уехала вместе с ним.

Измайлов встретил следователя сердечно.

– Значит, вернулись в строй?
– спросил он.

Евгений Родионович стал объяснять, что хотя операция прошла успешно, но врачи предупредили: если перегружаться и время от времени не проходить курс лечения, болезнь будет прогрессировать.

– Ну что же, отдохните еще, - посоветовал Измайлов.
– У вас за этот год отпуск не использован.

Глаголев замялся.

– Понимаете, Захар Петрович, - несмело начал он, - мне вообще запретили. Вернее, строго наказали сменить профессию...

– Даже вот как?
– сочувственно произнес Измайлов.

– И в заключении сказано... Официально.

Евгений Родионович поспешно достал из бумажника документ, написанный на бланке Института глазных болезней имени Гельмгольца.

Измайлов прочел бумагу, подписанную доктором медицинских наук, в которой указывалось заболевание Глаголева (мудреный латинский термин) и категорическая рекомендация: избегать работы, связанной с чтением, нервными перегрузками и так далее в том же духе.

– Видите, - виновато сказал следователь.

– Вижу, - возвратил ему документ прокурор и с улыбкой добавил: - Не скажу, что вы меня обрадовали.
– И уже серьезно заключил: - У нас со следователями - прямо беда, сами знаете. Даже нового зама запряг в следственную работу... Но раз у вас такое положение - ничего не поделаешь... Место для вас придется искать?

– Уже есть, - улыбнулся Глаголев, явно успокоенный, что объяснение с начальством прошло гладко.

– Где? Кем?

– В леспромхозе. В Селиванах. Лесником.

– А что, подходяще, - одобрил Захар Петрович, подумав при этом, что Глаголев осуществил то, о чем в тяжкие минуты мечтал он сам.

– Там рай!
– мечтательно произнес Евгений Родионович.
– И дом сразу дают.

– А как же Рената? Она, насколько я знаю, инженер...

– В леспромхозе обрадовались. Еще бы, с московским дипломом! У них ведь техники немало...

– Когда думаете перебираться?

– Хоть завтра. От вас зависит.

– Дела вы передали еще перед отъездом в Москву, да?

– Да, - кивнул Евгений Родионович.

– Раз все решено, тянуть нечего. Пишите заявление, сразу и оформим.

– Уже готово.

Глаголев положил на стол заявление. Ставя свою резолюцию, Измайлов шутливо спросил:

– В гости пригласите?

– Ради бога, Захар Петрович! Приезжайте в любое время! С женой и сыном. Три большие комнаты внизу да еще наверху две...

Евгений Родионович ушел. А у Измайлова заныло сердце. То ли от того, что Глаголев напомнил о Галине и Володьке, то ли от того, что Евгений Родионович переезжает в Селиваны. А ему, Захару Петровичу, нельзя вот так запросто подать заявление и перебраться куда-нибудь в домик среди леса, позабыв все свои несчастья и горести.

Последнее время он чувствовал, что живет, как говорится, на пределе. Самое мучительное - ночи.

Каждую ночь Захар Петрович ждал утра. С приходом дня постепенно развеивались его ночные кошмары. Он шел на работу и стремился с головой окунуться в дела, чтобы забыться, отвлечься от переживаний.

Мать видела его мучения, его запавшие глаза, но только вздыхала. Однажды она сказала ему:

– Захарушка, а виски-то у тебя серебряные. Да и не только виски...

Это он заметил и сам - за месяц изрядно поседел. Прихватывало сердце. Теперь Захар Петрович не выходил из дома без валидола.

Из дома... Когда уехала мать, он ему и вовсе опостылел.

Вот и сейчас, после разговора с Глаголевым, который, сам того не ведая, разбередил душу Измайлову, Захар Петрович почувствовал, как в груди что-то сжало и лихорадочно забился пульс.