[41] Вообще-то, два пижона могли выйти из лавки минут на семнадцать раньше, но один из них потратил это время на то, чтобы убедить второго, что крашеные волосы, торчащие в разные стороны — самый писк моды в Забугорье в этом сезоне, а если даже и нет, то кто в Слоновьем королевстве об этом знает, а если кто-то не хочет быть модником, то может стать модницей, ибо покрывало на голове забугорской женщины смотрится гораздо естественнее, чем куфья из дерюжного полотенца на голове забугорского же мужчины, ну а на совсем крайний случай на шпоре имелось простенькое заклинание иллюзии… Надо ли говорить, что второй модник ответил в том духе, что пока на него не наступила Уагаду или ее братец, случай не настолько крайний.

[42] Полтора года назад изображавшей Большого Полуденного Жирафа, а теперь, после небольшого косметического ремонта — Уагаду. Причем косметического — в буквальном смысле: одежда и тело статуи были оставлены прежними, а было изменено лишь лицо и прическа — ловкими гипсовыми нашлепками, покрытыми после золотой краской, как весь истукан.

[43] По его словам. По понятным причинам Велик, если бы даже и захотел, не смог бы отличить на вкус половую тряпку, политую чернилами, от антилопьего рагу под соирским соусом.

[44] Посыльному со счетом от ремесленника, который это чудо смастерил. По законам королевства, сакральные символы государственной религии мастеровые должны были изготовлять бесплатно. Законопослушные служители богини пользовались этим безбожно, хотя иногда им составляло немало труда объяснить, в чем именно проявляется сакральность партии кресел, морепродуктов или комнатных туфель для верховного жреца. Впрочем, в конце концов, им это удавалось. Убойным аргументом теологического спора становилось предложение упрямому горожанину лично явиться к Уагаду и изложить ей свою точку зрения.

[45] Редкой пальмы, приносящей синие ягоды с малиновой мякотью размером с кокосовый орех, по вкусу напоминающие черный хлеб с селедкой и луком. Мужские деревья имеют синий окрас древесины, женские — малиновый. Если бы на сооружение помоста пошло черное и красное дерево с отделкой из слоновой кости, он стоил бы раз в пятнадцать дешевле.

[46] Ветки, не долетев, упали на двух караульных. Коллективный выдох сочувствия заглушил даже не прекращавшийся речитатив жрецов.

[47] Или, скорее, в свободный полет.

[48] Свидетелями чему стал не один десяток послушников и слуг, получавших наказания за неосторожно брошенное поодаль от нее слово.

[49] Карабкаться по выступам и занимать места.

[50] Три человека. Причем один из них, ушибленный камнем, просто перепутал направление.

[51] По крайней мере, жрецы на это надеялись.

[52] Конечно, для полного сходства не хватало букмекеров, но в толпе их не возникло по единственной причине: никто не поставил бы на взбесившийся монумент и гнутого фируна.

[53] Как класса — и как супового набора: по специально изобретенному проклятию на каждый орган и конечность.

[54] Если не считать несколько медяков, полученных по дороге в качестве милостыни, и арест городской стражей у стен храма за осквернение святыни неприличным видом. Чтобы доказать, что они — жрецы Уагаду, а не развратные нищеброды (интенсивно-розовый цвет волос Анчара едва начал становиться просто розовым), им пришлось превратить в крокодила стол начальника караула и перекрасить волосы схватившего их патруля во все оттенки голубого. Хотя вернее было бы сказать не «пришлось», а «дорвались с удовольствием» — но это уже детали.

[55] Несколько секунд разглядывания солнца — пусть заходящего — и актерское мастерство отдыхает.

[56] «Не только всё живое не любит жару», — отстраненно подумал Узэмик.

[57] Втрое.

[58] Ежесекундно готовый в случае неприятного развития событий превратиться из арьергарда в авангард. При условии, что движение будет осуществляться в сторону, противоположную опасности.

[59] Послушник, не выдержав психической атаки, удалился вприпрыжку еще на «прирастут к заднице».

[60] Никто из присутствующих не сомневался, к чьему. Каждый подумал, что именно к его.

[61] «…и убирается сама» — читалось между строк.

«Кабуча габата апача дрендец!» — хотел сообщить Анчар окружавшему миру, едва пришел в себя, но всё, что вырвалось из губ, залепленных какой-то вонючей гадостью, было:

— Капут… тьфу!

Ощущая под ладонями нечто подозрительно мягкое и склизкое, он встал с двадцатой попытки, покачиваясь, сплюнул еще с десяток раз, яростно вытирая лицо ладонями[1] от субстанции, отдающей прелой травой и обезьяньим навозом, и разлепил глаза.