Ливень кончился, и аборигены суетились на деревенской площади, раскладывая костры, настраивая барабаны, выдувая воду из дудок и таща на заклание сопротивлявшееся угощение: праздник дождя должен был хотя бы завершиться по плану.

В самом центре возвышался Каменный Великан, обмотанный гирляндами из цветов, ягод, фруктов, овощей, вяленой рыбы, сушеных змей, маринованных личинок и прочих узамбарских деликатесов. Вокруг него, как казалось со стороны, шла азартная игра: машукани тащили к ногам своего бога всё новые подношения, а Агафон, Оламайд и Делмар сколь энергично, столь безуспешно старались этому воспрепятствовать. Голем после нескольких попыток сбежать от внимания благодарных влаголюбивых аборигенов, закончившимися отдавленными козьими копчеными ногами, разбитыми кувшинами с ананасовым самогоном и рассыпавшейся крупой, стоял смирно, с видом не бога, но еретика, приглашенного на аутодафе в качестве почетного участника. Алкогольное амбре зависло над площадью, ввергая в приподнятое настроение как машукани, так и их живность, не говоря уже о друзьях Велика. Атлан взирал на всё это с неодобрением, но сил у него пока хватало только на то, чтобы не уснуть посреди разговора.

— Не понимаю, зачем вам нужен дождь? У вас и так грязи было до колена, — чувствуя, что от него что-то ожидается, проговорил он и поежился под пронзительным взором Киттамбы[8].

— Где грязи до колена? — нахмурился Киттамба, верховный жрец машукани, старичок в подпаленной и мокрой насквозь леопардовой шкуре, потерявшей хвост и две ноги.

— Там, где вы меня… нашли, — дипломатично подобрав нейтральное слово[9], напомнил Анчар.

— Там, где мы тебя… нашли, — брюзгливо прищурился Киттамба, — обычно не до колена, а выше головы, и не грязи, а воды, потому что это болото! Наше всё! Промысловые крокодилы! Деликатесные пиявки — в руку мою длиной, а толщиной — в две! Москиты, наконец — гордость нашей деревни! Ни у кого таких не было! С воробья размером! Да что там какой-то воробей — с пересмешника! С коршуна!.. И все разлетелись, разбежались и засохли!

Атлан представил разлетевшихся так вовремя крокодилов, разбежавшихся пиявок и засохших комаров — и криво усмехнулся:

— И это радует.

Киттамба окатил его холодным непониманием:

— Не вижу поводов для радости. Экономика племени несколько месяцев пребывала в кризисе, не говоря уже о том, что страдал туристический бизнес и имидж органов управления племени, а конкретно института жречества. И закрой рот, а то крокодил залетит. Я университет заканчивал в Соире и жил там, пока не умер отец и не пришлось вернуться и занять его место.

— Наверное, скучаете по Альгене? — спросил волшебник первое, что пришло в голову — и получил в ответ убийственный взгляд:

— Да я ее ненавижу.

Конфуз атлану помогли скрыть подоспевшие друзья. Потеряв надежду убедить машукани, что устраивать у ног голема продуктовый склад ни к чему, они веселой кучкой, дыша самогонными туманами, ввалились под крышу навеса, где сидели Анчар и жрец.

Мальчик на побегушках[10] тотчас притащил гостям свежих пальмовых листьев под зады, дымящегося мяса, только что с вертела, и кувшин козьего пива — субстанции, вкусом напоминавшей водку, крепко разведенную перестоявшей сывороткой. Довольные, они плюхнулись на мокрую зеленую массу, пахнувшую дождем и обезьянами, и принялись за еду с энтузиазмом людей, только что самих едва не ставших едой. И даже атлан, глядя на них, вспомнил, что в последний раз ел сутки назад и потянулся за подпаленными ребрышками, грудой наваленными на огромном деревянном блюде.

Тем временем вокруг продовольственной базы, где-то в недрах которой завалялся небольшой голем, устроились музыканты. Они забарабанили в барабаны, задудели в дудки, забубнили в бубны — и начались хороводы с песнями. Надо ли говорить, что каждая песня, на ходу складываемая главным песельником племени, и тут же подхватываемая остальными, касалась умопомрачительной, сногсшибательной и зубодробительной победы нового бога над старым и восхваляла без удержу, меры и вкуса его добродетели, реальные и вымышленные. Даже по каменному лицу Велика было понятно, что впервые в жизни он жалел, что Анчар создал его двухсполовинойметровым, а не сантиметровым, и он не мог улизнуть незамеченным и отсидеться в кустах, пока вся эта история не забудется.

Насытившись, путешественники помыли руки козьим напитком[11] и блаженно[12] откинулись на свернутые узлами шкуры, подложенные под спины проворным мальчишкой.

— А что, любезный Киттамба, — довольно щурясь, Агафон обратился к жрецу. — Каждый раз у вас такой антициклон перед дождем? В смысле…

— В смысле, циклон, ты хотел сказать? — сухо уточнил старикан и, насладившись ошарашенным видом гостя, кивнул: — Всегда. Но такой — впервые. Эта обезьянья задница Мухонго с каждым разом наглел всё больше, будто не знал, чего еще потребовать за то, что боги других племен дают свои людям бесплатно.

— А отчего вы не поклонялись Большому Полуденному Жирафу? — нахмурилась Оламайд. — К чему вам этот чокнутый шерстяной мешок?

— Жираф перестал отвечать на наши призывы, — брюзгливо скривился Киттамба.

— И давно? — уточнила матрона.

— Еще во времена праотцев праотцев моих праотцев. Когда он только победил Брата и Сестру и стал верховным богом Узамбара, он щедро посылал машукани то, что они просили, и сколько просили.

— Извращенцы, — пробормотал Агафон, вспомнив болото и пиявок.

— Загадочная машуканьская душа, — политкорректно поправил его Анчар.

— Я и говорю — извращенцы, — согласился его премудрие.

— Думаете, нам было нужно это гнилое болото на наших охотничьих угодьях?! — ожег обоих воинственным взором Киттамба. — Но наши предки — мне отец рассказывал, а ему — дед, а деду — прадед, и так далее, жречество у нас в крови, видишь… хоть и не всегда Киттамбы были верховными… Ну да это оказалось легко поправимым, едва кто-то из предков догадался, что это надо поправить, — старикан скромно потупился, отхлебнул из кувшина козьего пива и продолжил: