Силясь разглядеть за столбом напротив мужчину в головном уборе из черных перьев, то ли вождя, то ли шамана, Анчар прищурился… и охнул — хоть и мысленно. Взгляд его метнулся к правому столбу, к левому…

Так и есть. То, что поначалу он принял за грубую резьбу, оказалось человеческими фигурами. Делмара, Оламайд и Агафона. Связанными и с кляпами во рту.

Окончательно утвердившись в мысли, что делать им тут нечего, чародей усилием воли сосредоточился, вспоминая какое-нибудь подходящее невербальное заклинание, не требующее мануальной поддержки. Через полминуты во вводную была внесена поправка: «…и больших усилий». Еще через полминуты мозгового даже не штурма — генеральной уборки по самым дальним сусекам возможностей — еще одна: «…и вообще никаких усилий…». Схватка с проклятой старухой даром не прошла — магических сил не осталось даже на то, чтобы согнать муху со щеки.

Взгляд его метнулся на лицо Агафона — точно в зеркало заглянул. Наверное, именно такое выражение застыло сейчас и на его собственной физиономии: гремучая смесь из гнева, паники и бессилия. Зато взгляд на Оламайд заставил его тихо порадоваться — за аборигенов. Потому что если бы каким-то чудом сейчас почтенная матрона оказалась на свободе…

Тем временем барабанщик ускорил ритм, словно выгоняя на сцену новых действующих лиц — и они пришли. Из темноты навстречу друг другу в круг света вышагнули два человека в огромных черных масках с синими разводами, усаженных по краям страусиными перьями. За ними, как хвост змеи, цепочкой потянулись мужчины с горшками и женщины с кувшинами, все притопывая и прихлопывая в такт[3], и затоптались по прогалине в подобии то ли хоровода, то ли очереди за продуктами. И кто был этим продуктом, чародей уже почти не сомневался. Не надеясь больше на магию, он рванулся, и еще раз, и еще — но веревки из жесткого колючего волокна лишь сильнее врезались при каждом движении.

Если бы он был свободен… Если бы у него были свободны хотя бы руки… или даже рот…чтобы позвать Каменного Великана… потому что, не без основания подозревал маг, стоило туземцам отвязать его, сил у него хватило бы только на то, чтобы свалился наземь и тут же уснуть.

А в это время на сцене сельского клуба народный ансамбль ударных инструментов дополнился солистом. Как горошина из пересохшего стручка, выскочил он на середину, бренча, дребезжа и стуча при каждом шаге привязанными к рукам и ногам жестяными кружками. На плечи и голову его была накинута шкура леопарда, и если бы не связка копий в руках и черная маска, оскалившаяся злобными красными зигзагами, его можно было бы принять за кота-переростка, жертву малолетних хулиганов. Но вместо мяуканья изо рта его вылетело нечто вроде боевого клича:

— Мухонго! Мухонго!

И тут же все узамбарцы подхватили его на разные голоса, но с одинаковым рвением, достоянным лучшего применения:

— Мухонго! Мухонго! Мухонго! Приди, Мухонго! Ты нам нужен! Дай нам, Мухонго!..

Шестое чувство подсказало Анчару, что дело близится к развязке, и что она им не понравится. Взгляд его, отчаянный и гневный, метнулся на Агафона — не придумал ли какого трюка ушлый пройдоха сабрумай — и встретился с точно таким же взором его премудрия, не понимающего, чего дожидается этот кабинетный фикус атлан.

— Мухонго, приди, дай, Мухонго! — неистовствовали танцоры, верещали зрители и надрывался исполняющий роль леопарда, перекрывая барабанный бой. — Му-хон-го!!!..

И вдруг лес за спинами болельщиков зашевелился, деревья затрещали, и люди с воплями ринулись врассыпную, не забывая выкрикивать заветное имечко. Нечто огромное, как ходячая стена, чтобы не сказать, как бойцовый голем, смутно обрисовалось меж листьев в отблесках костров, и Анчар едва не расхохотался от облегчения. Сейчас они получат своего Мухонго! Давай, Великан!

Объект ожиданий сделал шаг вперед, еще и еще, и аборигены зашлись от восторга. Костры вылепили из темноты сутулую фигуру с покатыми плечами, длинные мощные руки, огромные кулаки, маленькую голову… Еще шаг… и Анчар едва не проглотил кляп.

Более громадной гориллы, чем эта, он не видел ни разу в жизни.

Не оглядываясь, горилла — а, точнее, горилл — со скучающим видом монарха на променаде направился к центральному костру. Танцоры, псевдолеопард и даже барабанщик тут же повалились ниц, оттопырив зады, и зашлепали пятернями по земле, поднимая микроскопическую пыльную бурю. Рты их теперь были закрыты: включать пыль в вечерний рацион не хотел никто. Один из плясунов чихнул, звучно стукнувшись лбом об утрамбованную площадку, получил пинка слева, тычка справа, подзатыльника спереди и три щипка сзади, и испуганно застыл.

Вытянув презрительно губы трубочкой, горилл сымитировал неприличный звук, особенно громкий в наступившей тишине, обвел задумчивым взором привязанных к столбам, точно изучая строчки меню… и поковылял к Агафону.

Сабрумай замычал, вытаращил глаза и попытался то ли вжаться в столб, то ли провалиться сквозь землю[4] — но безуспешно. Мухонго остановился, попробовал подковырнуть веревки — но туземцы сделали свое дело на славу: между путами и столбом не пролезла бы даже травинка. Раздосадованный, горилл рыкнул, грохнул кулаком оземь так, что плясунов подбросило — и тут же хлопнул себя по лбу ладонью и растянул губы в улыбке.

Ухватившись за верхушку столба, Мухонго выдернул его из земли и воздел торжествующе вверх, будто мороженое на палочке. Только вместо эскимо главным лакомством, похоже, был поднятый вверх ногами волшебник.

Довольный собой донельзя, горилл не спеша направился к кипящему котлу. Агафон, почуяв, что пахнет даже не жареным, а фритюром, мычал и извивался — но тщетно. Мухонго с блаженной гримасой опустил конец столба в масло, и…

И голова чародея повисла в паре десятков сантиметров от энергично булькающей поверхности: вершина столба надежно уперлась в дно.