Первый воз миновали… второй… третий…

Рядом с четвертым — будто магия на Белом Свете враз куда-то ушла, путеводный нож с тихим лязгом упал на мостовую. Синеробый послушник обернулся, едва не вывихивая шею — и Узэмик набросился на него, словно только и ждал этого момента:

— Почему тут стоишь? Почему не в хвосте? Что везешь? Муку?

— Никак не м-муку, ваше п-премудрие! Яичный п-порошок, ваше п-премудрие! Для неп-пищевых целей! То есть, в раствор сыпать! — побелев от яростного взгляда второго после Верховных лица, зазаикался паренек. — Я не виноват! Меня Верховный жрец К-кокодло сюда поставил! Вон он, у ворот! Спросите у него!

— С ним я поговорю, не волнуйся! Когда время выберу! Ишь — порядок следования нарушать! — дивясь собственной наглости и одновременно радуясь, что Верховного не случилось поблизости, глухо рявкнул старший жрец, развернулся и побежал.

— Это не я… я не виноват… у ворот… — неслось ему вслед дрожащее — но чародей не слышал, и не услышал бы, если бы даже парнишка не блеял полушепотом, а кричал в рупор.

— …нашел, где они спрятались! В одном из возов! Они хотят попасть к Храму Великолепного Синьоболокодване — я…

— Круг замкнут? — резко поднявшись, оборвала его жрица.

— Да, минут пять как, — закивал Узэмик. — Еще столько же — и врата от…

— Так чего ж ты метешь тут языком?! — черные глаза старухи сверкнули алым гневом. — Они знают, что ты их нашел?

— Нет! Я был хитер и изворотлив!

— Жаль, что это быстро прошло, — сварливо бросила Верховная и почти вприпрыжку устремилась к двери.

— Но Просветлен… — Узэмик растерянно прижал руки к груди.

— Ты еще тут?! — обернувшись на пороге, прорычала она, и у старшего жреца мурашки помчались по коже скаковыми жеребцами и ушли в пятки: дольше, чем это было необходимо, общаться с Верховной в гневе не хотел никто.

— Но я… мы… — бледнея, прозаикался волшебник. — Мы… то есть, я… не смогу их задержать! Их двое, они сильны, особенно если объединятся, а все мои люди — в Круге! А лично моих умений… моим навыкам… мои таланты… кхм… э-э-э… лежат в иной…

Как не хотелось премудрому Узэмику признаваться в том, что его могущество не совсем могучее, чтобы не сказать совсем не могучее, но оказаться покойным Узэмиком ему жаждалось еще меньше.

— А вот это уже не твоя забота, — медленно приподнялись тонкие губы старухи, обнажая белые — острые?! — зубы.

Верховная встала в дверном проеме, касаясь вытянутыми руками косяков — и они набрякли черным и алым, как догорающие уголья. Узэмик закашлялся, подавившись советом бежать быстрее.

Старуха запрокинул голову и издала низкий звук, похожий на мычание. Дверной проем озарила багровая вспышка — и вдруг желтые отсветы костра заиграли на стенах.

— Веди, — не оборачиваясь, приказала она.

— Пресвятые титьк… очи Уагаду!.. — охнул жрец.

Ибо смотрел он более не в факельный полумрак коридора третьего этажа, а на храмовую площадь — от основания стены Святилища.

— Ну же? — раздраженно рыкнула жрица, и маг тремя прыжками преодолел разделявшее их расстояние и высунул голову из-под ее подмышки:

— Четвертый от головы воз, о Просветленная! — угодливо ткнул он пальцем, хотя на таком расстоянии дрожащий его перст захватывал как минимум шесть телег: — Они притаились на мешках или…

— Вижу, — усмехнулась Верховная, и Узэмик вытаращил глаза, ибо теперь и он ясно, как среди белого дня, увидел две съежившиеся фигуры.

И то, что между ним и ими было два ряда мешков, помехой отнюдь не служило.

Тем временем венок из искр, кружившийся над головами магов, стал наклоняться одним краем, поднимая второй вверх, пока не встал вертикально, не переставая вращаться. Литания жрецов-чародеев взорвалась крещендо, оглушая: вздрогнули даже волы, и словно испугавшись — или повинуясь воле создавших его магов — нижний край громадного сияющего колеса погрузился в булыжник.

— Начинается!.. — рванулся вперед Узэмик но, вспомнив, кому навстречу они спешат, остановился и пристыженно потупился: — Ох… проклятые манеры… Мне стыдно, о Просветленная… ничтожная деревенщина… я не достоин даже твоего презрения… Конечно же дамы идут первыми!

Пока он говорил, прозрачная середина круга помутнела, закрывая магов-жрецов от взглядов возчиков. Серебристая рябь побежала по его поверхности — и застыла звездами и далекими кострами, превращая огненное колесо в картину, обрамленную самой причудливой рамой на Белом Свете. Живую картину с мерцающим пламенем и коленопреклоненными фигурами в балахонах, бубнящими молитву Уагаду монотонно, но так, что было слышно по всей площади.

Как только плоскость колеса обрела новую прозрачность, принимающая сторона оборвала молебен на полуслове и повскакивала на ноги с деловитостью не священников, но прорабов.