Её голос дрожал, срываясь на визг, и Клинт обнял её, прижал к себе, и она вцепилась в него, шумно дыша в грудь. Обжигая.

— Ну-ну… Всё в порядке, я нисколько не злюсь. Не стоит извиняться. Я сам виноват.

— Ты ни в чём не виноват, это всё я!

— Тише, не надо, — Клинт удержал Ванду, когда она попыталась возмутиться, прижал сильнее, носом зарываясь в её волосы. — Тише.

Она старалась не плакать, кусала губы, давя в себе всхлипы, цеплялась ногтями ему в спину и судорожно вздыхала, опаляя шею жаром. Он гладил её по голове, утешая, ждал, пока она успокоится.

— Не надо представлять меня героем. Я не такой. Я просто сделал то, что от меня требовалось. Не надо сразу же бросаться на первого встречного, что начинает о тебе заботиться. Ты ведь не собака.

Клинт посмотрел Ванде в лицо, когда она от него отстранилась. Она выглядела до ужаса разбитой.

— Не расстраивайся.

— Мне стыдно.

— Не надо стыдиться, — её волосы в его пальцах казались шёлком.

— Я хочу уехать отсюда. Завтра же! Я больше не могу здесь находиться. Ты всё знаешь! Мне стыдно, — голос сорвался на крик. — Я не могу смотреть тебе в глаза.

Клинт молчал, обдумывая это предложение. Он не решался её отпускать, ведь кто тогда о ней позаботится, проследит, чтобы она ходила на тренинги? Где гарантии, что она снова не впадёт в депрессию и не попытается себе навредить?

— Я подумаю, ладно?

Ванда покачала головой, закрыла лицо в ладонях. От неё одуряюще пахло болью и стыдом. Клинт отвёл её наверх, с замирающим сердцем смотрел, как она одиноко бредёт в свою комнату. Он обнимал этой ночью Лору и сквозь пелену спящих комнат ощущал, как Ванда плачет в своей постели.

========== Часть 11 ==========

— Тема нашего сегодняшнего занятия — чувство вины и стыд. Перед тем, как уйти из жизни, большинство самоубийц испытывают вину за то, что собираются совершить. Они понимают, что их собственная смерть избавляет от проблем только их, при этом они обрекают окружающих их людей на страдания. Это оставшимся в живых придётся заботиться о похоронах, оповещать родственников, ходить на кладбища и прочее. Чувство вины усиливается, когда попытка суицида оказывается неудачной. Мы виним себя за многое: за то, что не получилось, за то, что кто-то помешал, за то, что струсили, за то, что хочется попробовать ещё или, наоборот, за то, что мы вообще попробовали. Вина рождает стыд. Мы стесняемся поделиться наболевшим с другими, потому что, узнав, что мы пытались покончить с собой, к нам начинают относиться с презрением. Ведь для большинства обывателей наложить на себя руки значит проявить слабость. И нам стыдно в этом признаться, потому что нам и так больно, а окружающие при этом нас травят. Люди замыкаются в себе, предпочитая ни с кем не делиться своими чувствами. Вина и стыд — базовые элементы жизни, но это негативные чувства, и нельзя их хранить в себе. Нужно избавляться от груза.

Пока наставник говорил, Клинт с неприкрытым беспокойством разглядывал притихшую Ванду. Она сидела прямо напротив него, в каком-то старом бесформенном свитере, размера на четыре больше неё, и смотрела себе под ноги, низко опустив голову. Грязные непричёсанные волосы сосульками прикрывали её красные глаза. Бартон практически был уверен в том, что она прорыдала всю ночь.

Она с ним не разговаривала, утром не вышла к завтраку, не поздоровалась с Лорой и детьми, молча уселась в машину, даже не глядя в сторону Клинта. Она не реагировала ни на утренний гундёж детей, ноющих, что в школу им жутко не хочется, ни на пытающегося привлечь её внимание Бартона. Он даже не знал, слышит ли она сейчас что-либо или с головой погружена в невесёлые мысли. Одно он знал точно — тема сеанса была как никогда кстати. Он тонул в собственной вине, Ванда тонула в собственном стыде.

— В любом случае, есть ситуации, в которых вы виноваты и отвечаете только перед самим собой. И себя нужно простить. Есть ситуации, когда вы виноваты перед близкими, и нужно попросить прощения у них. Есть ситуации, когда вас делают виноватым, но вы себя таковым не считаете…

Клинта немного раздражал монотонный бубнёж наставника, пока не сказавшего ничего полезного. Его угнетало мрачное настроение Ванды, и его гложило, что он приложил к этому руку. Он старался говорить с ней мягко, только бы не задеть её чувства, но всё равно Бартон ощущал себя так, словно бы сломал Ванде жизнь. Будто бы не пощадил её. Но лучше задушить её любовь в зародыше, чем пожинать плоды.

— А теперь я раздам каждому по листку бумаги и вы должны будете нарисовать то, что вас беспокоит. То, что делает вас виноватым, то, что заставляет вас стыдиться. Можете пользоваться ручками, цветными карандашами, фломастерами, даже акварелью. Всё необходимое лежит на столике посреди круга.

Клинту вручили альбомный лист, невероятно белый, аж рябило, и Бартон взглянул на Ванду. Она всего лишь на мгновение подняла на него свои глаза и тут же опустила, напряжённо шевеля пальцами, то и дело цепляясь то за свитер, то за волосы. Бартон не то, чтобы рисовать не умел, он даже не знал, что ему следует изобразить. Он знал, что его тревожит — Ванда, но стоит ли рисовать её?

Наступила тишина, наставник включил какую-то заунывную музыку, больше похожую на шум прибоя. Наверное, она должна была расслаблять, но Клинта она вгоняла в тоску. Он бездумно провел остро заточенным карандашом по бумаге, лишь бы что-то было, и снова посмотрел на Ванду. Она также бездумно водила ручкой по листу.

Бартон попытался сосредоточиться, но Ванда отвлекала. Она выглядела до боли несчастной и в сердце от этого неприятно щемило. Он вчера ночью разрушил её мечты. Клинт понимал, что в сложившейся ситуации поступил как никогда правильно, но всё равно было тошно.