Двадцать девять длинноногих рысаков, участвующих в скачках на приз Линкольна, вышагивали по выводному кругу, а их владельцы и тренеры стояли рядом группами, рассматривая их. Сильный холодный северо-западный ветер разогнал облака, и солнце пронзительно сияло с высокого ослепительно голубого неба. Когда жокеи пробрались через толпу и вышли на круг под яркие лучи солнца, цвета их глянцевых камзолов засверкали, как детские игрушки.

Томми Хойлейк в ярко-зеленом камзоле упругой походкой подошел к нам, его старое лицо и юная фигура всем своим беспечным видом выражали: «Будь что будет!» Его вид не внушил майору Барнетту уверенности, что его лошадь пробежит хорошо.

–  Прошу вас, - сурово обратился майор к Томми, - ни в коем случае не окажитесь последним. Если почувствуете, что дела плохи, останавливайтесь и спешивайтесь, ради всего святого. Притворитесь, что лошадь захромала или соскользнуло седло. Делайте что хотите, только не позволяйте, чтобы все увидели, как он плох. Иначе его стоимость упадет, как камень на дно.

–  Не думаю, чтобы он действительно мог прийти последним, сэр, - рассудительно возразил Томми и взглянул на меня вопрошающе.

–  Веди скачки, как сам наметил, - сказал я, - и не слишком уповай на волю богов.

Он ухмыльнулся. Вскочил в седло. Слегка кивнул головой в жокейской шапочке майору Барнетту. Остался верен своей легкомысленной манере.

Майор не захотел смотреть скачки рядом со мной, что меня очень устраивало. Во рту у меня пересохло. Допустим все же, что отец прав… что я не могу отличить хорошую лошадь от почтового ящика и что ему с больничной койки гораздо виднее. Тогда, если лошадь пробежит совсем плохо, по справедливости мне надо будет признать свою ошибку и на коленях просить прощения.

Лошади ушли кентером за целую милю от трибун, сделали круг, вытянулись в линию и помчались к нам полным галопом. Не имея привычки пользоваться биноклем на скачках и наблюдать с расстояния в милю, я долго вообще не мог выделить Томми, хотя смутно представлял, где его искать: идет под номером двадцать один почти посредине. Оставив эти попытки, я опустил бинокль и просто смотрел на многоцветную атаку, разделившуюся на две половины по сторонам скакового круга. Они сближались, пока между ними не оказался только барьер по центру дорожки, и создалось впечатление, будто в одно и то же время проходят две отдельные скачки.

Я услышал его имя от комментатора, прежде чем разглядел цвета.

–  А сейчас со стороны трибун резкий рывок сделал Пудинг. Ему предстоит пройти два ферлонга, Пудинг прижимает к ограде Госсеймера, и Бейджер отстал на полкорпуса, а со стороны поля Вилли Нилли, за ним Термометр, Студент Анрест, Манганат… - Он продолжал перечислять клички лошадей, но я не прислушивался.

Я был доволен, что жеребец оказался способен сделать рывок за два ферлонга до финиша. Только это имело значение. Честно говоря, с этого момента мне было наплевать, выиграет он или проиграет. Но он выиграл. Обошел на полголовы Бейджера, вытянув свою морду упрямо вперед, когда уже казалось, что его вот-вот достанут, а Томми Хойлейк ритмично двигался над его холкой и выжимал из него последний миллиграмм равновесия, жизненных сил, последнюю искру желания не упустить победу.

В огороженном для победителя загоне майор Барнетт выглядел скорее придавленным, чем на седьмом небе от счастья, но Томми Хойлейк спрыгнул с лошади с улыбкой от уха до уха и окликнул:

–  Эй, а теперь что скажете? Он-то оказался в полном порядке.

–  Да, он молодец, - сказал я и утешил растерявшихся репортеров, заявив, что любой может выиграть приз Линкольна, в любой день недели, когда угодно, если иметь хорошую лошадь, немного удачи, отличного главного конюха, порядок в конюшне, установленный моим отцом, и второго жокея страны.

Около двадцати человек внезапно завязали тесную дружбу с майором Барнеттом, он постепенно склонялся на их уговоры пойти в бар, чтобы смочить их охрипшие от радостных криков глотки. Майор вяло предложил мне присоединиться к ним, но я пощадил его, так как встретился с ним взглядом, когда он, оправившись от удивления, рассказывал всем, что никогда не сомневался в способностях Пудинга.

Когда толпа вокруг загона рассеялась и страсти немного улеглись, я случайно столкнулся лицом к лицу с Алессандро. Эти два дня его возил в Донкастер частично оживший шофер.

Он побледнел так, что, если бы не желтоватая кожа, надо было сказать «побелел», а черные глаза совсем ввалились. Его буквально била дрожь, и он никак не мог собраться с силами, чтобы высказать то, что напрашивалось само собой. Я не стал ему помогать.

–  Все правильно, - отрывисто произнес он.
– Все верно. Почему вы не говорите этого? Я жду, что вы так скажете.

–  Нет необходимости, - ответил я сдержанно.
– И нет смысла.

Он как будто чуть расслабился. И решился: