Алессандро улыбнулся мне свысока, явно сожалея о моем тупом невежестве:

–  Отец мстит, даже если кто-то съест крем с пирожного, которое ему приглянулось.

–  Так ты одобряешь месть?
– спросил я.

–  Разумеется.

–  Это не вернет тебе лицензии, - сказал я.
– Да и вообще, я сомневаюсь, что твой отец действительно пойдет на это, потому что тогда в дело вмешается полиция и разразится грандиозный общественный скандал.

–  Вам не придется рисковать, - упрямился он, - если вы согласитесь, чтобы я скакал на Пудинге и Архангеле.

–  На них нельзя выступать, не имея опыта, и, если бы у тебя была капля здравого смысла, ты это понял бы.

На него опять накатила волна надменности, но тут же и отхлынула - я видел такое в первый раз со времени нашего знакомства.

Я продолжал:

–  Конечно, всегда рискованно отвечать на шантаж шантажом, но в некоторых случаях это единственный выход. Так что есть смысл все-таки поискать пути противодействия, чтобы не оказаться в морге, да еще с пустыми руками.

Повисла новая длительная пауза; мы проехали Грантхем и Ньюарк; застучал дождь. Я включил «дворники», и щетки равномерно зашаркали по стеклу.

–  Мне кажется, - мрачно сказал Алессандро, - что вы с моим отцом затеяли что-то типа перетягивания каната, а я у вас на кону. Или в заложниках.

Я улыбнулся, подивившись в равной степени и тому, что он это осознал, и что смог высказать это вслух.

–  Это верно, - согласился я, - именно так было с самого начала.

–  Что ж, мне это не нравится.

–  Все и случилось только из-за тебя. Если ты откажешься от мысли стать жокеем, то и .борьба прекратится.

–  Но я хочу стать жокеем, - сказал он, как припечатал. И для его фанатика отца это закон. С этого все началось, этим и закончится.

Мы проехали под дождем еще десять миль. Алессандро изрек:

–  Вы пытались избавиться от меня, как только я появился.

–  Не отрицаю.

–  Вы все еще хотите, чтобы я от вас ушел?

–  А ты?
– спросил я с надеждой.

–  Нет, - ответил он.

Я поморщился.

–  Нет, - повторил он, - потому что вы с моим отцом общими усилиями добились того, что мне теперь невозможно уйти в другую конюшню и начать все сначала.

Мы опять замолчали надолго.

–  И в любом случае, - сказал он, - я не хочу уходить в другую конюшню. Я хочу остаться в Роули-Лодж.

–  И завоевать титул чемпиона, - пробормотал я.

–  Я говорил только Маргарет… - начал он резко, а затем все встало на своим места, и он с горечью закончил: - Она рассказала вам, что я интересовался Бакремом. Вот как вы поймали Карло.

Соблюдая справедливость по отношению к Маргарет, я заметил:

–  Она не рассказала бы мне, если бы я в упор не спросил, чего ты хотел.

Он выразил недовольство:

–  Вы не доверяете мне.

–  Ты прав, не доверяю, - согласился я с иронией.
– Дураком был бы, если бы доверял.

Дождь с большей силой застучал по стеклам. Мы остановились на красный у светофора в Боутри и ждали, пока воспитатель переведет через дорогу половину школы.

–  Этот пункт в вашем письме, что вы поможете мне стать хорошим жокеем… вы правда так думаете?

–  Да, думаю, - ответил я.
– Ты достаточно хорош на тренировках. Лучше, чем я ожидал, честно говоря.

–  Я же говорил вам… - начал он, вздернув нос.

–  …что ты великолепен, - закончил я, кивая.
– Да, говорил.

–  Не смейтесь надо мной.
– Он вскипел, как чайник, вот сейчас выплеснется.

–  Что тебе нужно теперь, так это победить в нескольких скачках, научиться спокойствию, показать, что ты умеешь выбирать нужный аллюр и разрабатывать тактику скачек, ну и прекратить полагаться на отца.

Он не собирался уступать:

–  Это естественно - полагаться на отца!

–  Я сбежал от своего, когда мне исполнилось шестнадцать лет.

Он повернул голову. Уголком глаза я заметил, что он удивлен - но и только. Не заинтригован.

–  Очевидно, он не давал вам, как мой, например, всего, чего вы хотели.

–  Да, - согласился я, - я-то хотел свободы.

Я рассудил, что свобода - это то единственное, в чем Энсо отказал бы своему сыну, если б тот попросил. Люди щедрые часто становятся тиранами. А то, что у Алессандро не было даже своих денег, что он не умел водить машину и его повсюду сопровождал Карло, днем и ночью не сводя с него глаз и докладывая отцу о каждом шаге, указывало на полное отсутствие свободы. Но тогда, значит, свобода не стояла на первом месте в списке желаний Алессандро. Под крылышком крепостника ему было привычно и приятно.