–  Кроме того, - добавил Алессандро, - отец не станет тратить деньги, если то же самое можно получить с помощью угроз.

Как всегда, ссылаясь на modus operandi* своего отца, он считал его поведение вполне естественным и логичным.

* Образ действия (лат.).

–  Ты когда-нибудь думаешь объективно о своем отце?
– спросил я.
– О том, каким способом он добивается своих целей и стоит ли их вообще добиваться?

Алессандро удивился:

–  Нет, - неуверенно ответил он.

–  А какую школу ты закончил?
– спросил я, меняя тактику.

–  Я не ходил в школу, - ответил он.
– У меня дома были два учителя. Я не хотел ходить в школу. Я не хотел, чтобы мне приказывали или чтобы заставляли работать целый день…

–  Так что два твоих учителя целый день били баклуши?

–  Били баклуши? Да, наверное, так и было. Англичанин обычно уходил из дому и лазал по горам, а итальянец ухаживал за местными девушками.
– В его голосе, однако, не было и намека на юмор. Никогда не было.
– Их уволили, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Я тогда целыми днями ездил на своих лошадях, и отец сказал, что нет смысла платить двум преподавателям вместо одного скакового тренера…Так что он нанял одного старого француза, бывшего кавалерийского инструктора, и он научил меня ездить верхом. Я часто уезжал к знакомому отца и охотился на его лошади… И тогда же начал понемногу принимать участие в скачках. В четырех или пяти. Не так много скачек для любителей. Мне это понравилось, но я чувствовал себя не так, как здесь… И потом как-то раз дома я сказал, что мне скучно, отец сказал: «Хорошо, Алессандро, скажи, чего ты хочешь», и я просто так сказал, не подумав по-настоящему: «Хочу победить в английском Дерби на Архангеле…» А он только рассмеялся, как он иногда делает, и сказал, что так и будет.
– Пауза.
– Потом я спросил отца, всерьез ли он обещал мне, потому что, чем больше я думал об этих скачках, тем яснее понимал, что ничего в своей жизни не хотел сильнее. Ничего на свете так не хотел. Отец только повторял: «Все в свое время», но мне не терпелось поехать в Англию и приступить к тренировкам, поэтому, когда он закончил какие-то дела, мы приехали.

В десятый раз он повернулся на сиденье, чтобы посмотреть в заднее стекло. Карло не отставал, преданно следовал позади.

–  Завтра мы едем в Ливерпуль, - сказал я, - он может снова нас сопровождать. Кроме Бакрема, на котором завтра скачешь ты, у нас заявлено еще пять лошадей, и я задержусь там на три дня. Я не смогу поехать с тобой в Тиссайд, где у тебя Ланкет.

Алессандро открыл рот, чтобы запротестовать, но я опередил его:

–  Вик Янг поедет с Ланкетом. Он позаботится о лошади и решит все организационные вопросы. Это большие скачки, как ты знаешь, и в них будут участвовать очень опытные жокеи. Но ты должен спокойно набирать скорость на этом жеребце, направлять его куда нужно и подсказать ему, где прибавить. И если он победит, ради бога, не хвастайся всем вокруг, какой ты великолепный. Ничто не может повредить жокею больше, чем хвастовство, и чтобы пресса была на твоей стороне, - а ты, конечно, этого жаждешь, - расхваливай лошадь. Если ты начисто лишен скромности, притворись скромным, уверяю тебя, не пожалеешь.

Алессандро воспринимал мои слова с упрямой миной, которая постепенно уступала место раздумьям. Я решил воспользоваться моментом и продолжал выдавать перлы мудрости.

–  Не отчаивайся, если в какой-то скачке у тебя ничего не получится. С каждым такое бывает, время от времени. Просто признайся в этом себе. Никогда не морочь себе голову. Не занимайся самоедством… и не задирай нос от похвалы… и научись контролировать свои чувства на ипподроме. Можешь проявлять их сколько угодно на пути домой.

Немного погодя он сказал:

–  Вы дали мне больше советов, как вести себя, а не как выиграть скачку.

–  Твоему умению вести себя в обществе я доверяю меньше, чем твоему искусству наездника.

Он прикидывал, принять ли мои слова за комплимент или обидеться.

После блеска Донкастера ипподром Каттерик разочаровал Алессандро. Он окинул взглядом простые трибуны, скромную комнату для взвешивания, небольшое количество зрителей и с горечью произнес:

–  И это… все?

–  Не обращай внимания, - успокоил я его, хотя сам не был подготовлен к такому зрелищу.
– Там внизу, на скаковом кругу, семь важных ферлонгов, только это и имеет значение.

Выводной круг выглядел привлекательно, его со всех сторон окружали деревья. Алессандро появился в шелковом желто-синем камзоле в большой толпе учеников, одни выглядели самоуверенно, другие робели, и все нервничали перед стартом.

Алессандро был исключением. На его лице вообще не отражалось никаких эмоций. Я ожидал, что он будет взволнован, но ошибся. Он с таким видом наблюдал, как Пулитцера провели по параду, будто перед ним корова на лугу. Он небрежно устроился в седле, неторопливо подобрал поводья. Вик Янг стоял, держа попону, и с сомнением смотрел на Алессандро.

–  Сразу постарайся вырваться вперед, - сказал он наставительно.
– И возглавляй гонку, сколько хватит сил.

Алессандро встретился со мной взглядом поверх головы Вика.

–  Скачи так, как ты планировал, - сказал я, и он кивнул.

Не выказывая никакого волнения, он направился к скаковому кругу, и Вик Янг воскликнул:

–  Вот никогда мне не нравился этот маленький заносчивый ублюдок, да и сейчас не похоже, чтоб он болел душой за скачку.

–  Давай подождем немного, - сказал я примирительно, - сейчас все увидим.

И мы подождали. И увидели.

Алессандро скакал точно так, как говорил. Выехав под номером пять из шестнадцати участников, он пробился к канатам на первых двух ферлонгах, оставался прочно на пятом или шестом месте в течение трех следующих, затем слегка продвинулся вперед, а на последних шестидесяти ярдах нашел просвет и резко бросил Пулитцера вперед. Всего за десять корпусов от финишного столба жеребец оказался впереди соперников, и то успел проявить нерешительность. Он выиграл полтора корпуса.