–  Ну, нет. Я иду в «Императрицу».

Это пошатнуло грейпфрутовую программу. «Императрицу» и она обожала.

–  О, так… наверно, тебе будет скучно есть в одиночестве, - сказала она.
– Подожди минутку, пока я накину свою черную тряпицу.

Так она называла платье с длинным рукавом от Сен-Лорана, которое очень шло ее фигуре. Конечно, меньше всего оно напоминало «тряпицу», просто Джилли таким образом как бы снижала его стоимость. У нее недавно появились общественные воззрения, правда не совсем четкие и определенные, и ее иногда мучила совесть, -что на деньги, которые она выложила за одно платье, можно было бы прокормить в Великий пост целую семью с десятком детей.

Обед в «Императрице» был выше всяких похвал, чистое объедение. Джилли заказала креветки с приправой карри, за которыми последовал цыпленок в соусе из сливок и бренди, и засмеялась, перехватив мой иронический взгляд.

–  Назад к грейпфрутам! Но только с завтрашнего дня.

–  Как поживают твои несчастные сиротки?
– спросил я. Она работала три дня в неделю в обществе по усыновлению, которое из-за большого выбора противозачаточных пилюль и разрешенных абортов постоянно испытывало недостаток в исходном материале.

–  Ты, случайно, не хочешь усыновить двойняшек? Афро-азиатские мальчики, два годика, у одного из них косоглазие?
– спросила она.

–  Нет, слишком много для меня одного.

–  Бедные малыши… - Она с отсутствующим видом хорошенько намазала маслом булочку и съела.
– Никак не удается их пристроить. Не слишком-то они привлекательные…

–  Косоглазие можно исправить, - заметил я.

–  Сначала кто-то должен взять на себя заботу о них, а уж потом заниматься косоглазием.

Мы выпили вина, пусть не такого как у Джилли, но лучшего среди имеющихся.

–  Понимаешь ли ты, - спросила Джилли, - что семья из десяти человек могла бы прожить неделю на те деньги, которые ты потратил на этот обед?

–  А может быть, у официанта как раз такая семья, - предположил я.
– И если бы мы не обедали здесь, как он зарабатывал бы себе на жизнь?

–  О… чепуха какая, - отмахнулась Джилли, но исподтишка бросила любопытный взгляд на официанта, когда тот принес ей цыпленка.

Она спросила, как чувствует себя мой отец. Я сказал, что лучше, но это не значит, что хорошо:

–  Он обещал составить заявки на скачки, но даже не приступал к ним. Сослался на нехватку времени, а сестра говорит, что он спит большую часть дня. Он пережил сильный шок, и организм еще не пришел в норму.

–  И что ты собираешься делать с заявками? Ждать, пока ему станет лучше?

–  Не могу. У меня срок до среды.

–  И что тогда?

–  А ничего. Лошади так и останутся объедать конюшню вместо того, чтобы принимать участие в скачках и зарабатывать на свое содержание. До среды надо заявить участников скачек в Честере и Аскоте и на Большой приз в Ньюмаркете.

–  Вот ты и сделаешь, - заявила Джилли, как точку поставила.
– А они возьмут да и выиграют.

–  Лучше хоть кого-нибудь выставить, чем вовсе никого, - вздохнул я.
– И по теории вероятностей кто-то должен стать победителем.

–  Ну видишь. И никаких проблем.

Однако оставались еще две проблемы, причем самые тяжелые, как подводные камни. Финансы, с чем я мог бы разобраться, если бы мне развязали руки; и этот Алессандро, с которым я все еще не знал, как поступить.

На следующее утро он прибыл с опозданием. Лошади для первой проездки уже трудились на гаревой дорожке вокруг паддока, а мы с Этти стояли посредине, и она распределяла наездников, когда Алессандро вошел через ворота из манежа. Он дождался, пока между бегущими лошадьми образовался разрыв, пересек дорожку и подошел к нам.

Его великолепие ничуть не потускнело за неделю. Ярко начищенные сапоги сверкали, как зеркало, на светлых перчатках ни единого пятнышка, куртка и бриджи в идеальном порядке. Правда, на голову он надел шерстяную шапочку в бело-синюю полоску с помпоном, как у большинства других ребят, но на Алессандро эта надежная защита от пронизывающего мартовского ветра выглядела несуразно, как цилиндр на бродяге.

Я даже не улыбнулся. Черные глаза смотрели на меня с обычной отчужденностью, черты лица как-то заострились и уже не казались утонченными, а скулы еще резче прорисовались под желтоватой кожей.

–  Сколько ты весишь?
– спросил я резко.

Он немного замешкался с ответом.

–  К началу скачек я буду весить шесть с половиной стоунов. Смогу претендовать на все возможные скидки на вес.

–  А сейчас? Сколько ты весишь сейчас?

–  На несколько фунтов больше. Но я их сброшу.

Этти вскипела, но удержалась от заявлений типа «никаких скачек, пока ты себя не показал». Она уткнулась в свой список поискать для него лошадь, уже открыла рот, чтобы сказать, но вдруг передумала. А я буквально прочитал в ее мыслях, что заставило ее изменить намерение.