Большая часть дня ушла у меня на встречи с людьми, которые как-то связаны с отцом: надо было повидать других тренеров, жокеев, чиновников и некоторых владельцев. Все эти переговоры оказались полезны и информативны, так что к концу дня я точно знал, что мне следует делать, равно как и чего следует избегать в связи с заявкой Пудинга на приз Линкольна.

Томми Хойлейк, ухмыляясь во весь рот, изложил это кратко:

–  Заявить его, оседлать, проследить, чтобы победил, и держаться поблизости на случай возражений.

–  По-твоему, у нас есть шанс?

–  А как же? Должен быть, - заверил он.
– Это открытые скачки, кто угодно может победить. Тут уж, как Бог положит, понимаете ли. Все в руках Божьих.
– Из чего я заключил, что он все еще не пришел к окончательному выводу о предварительном соревновании: хорош ли был Ланкет или плох Пудинг.

На обратном пути я спросил Алессандро, как ему это все. Вообще-то его лицо часто попадалось мне на глаза в течение дня, и выражало оно то зависть, то гордость. Я и так понимал, что ему одновременно и льстило, что его принимают за жокея из-за сложения, и бесило, что уйма других жокеев участвует в открытии сезона, а он нет. Взгляд, которым он уперся в мальчика, победившего в заезде учеников, напугал бы гремучую змею.

–  Я не могу ждать до следующей среды, - заявил он.
– Я хочу начать завтра.

–  У нас нет заездов до следующей среды, - ответил я спокойно.

–  Пудинг. В субботу.

–  Мы это уже проходили.

–  Я хочу скакать на нем.

–  Нет.

Он весь просто ходуном ходил, только из машины не вылетел. Подлинный вид, и звуки, и атмосфера скачек возбудили его до такой степени, что он не мог сохранять даже спокойствия. Тот разумный подход, которого я добился на пути в Донкастер, был снесен шквальным ветром вересковых пустошей, где мчались лошади, и первая половина обратной дороги, насколько я мог судить, была полным возвратом к прежнему настроению. Потом он немного утихомирился и с мрачным видом откинулся на спинку сиденья.

Тогда я спросил:

–  Как ты думаешь провести скачку на Пулитцере? Его позвоночник снова немедленно выпрямился, и он ответил так же откровенно, как говорил после пробного забега:

–  Я просмотрел прошлогодние отчеты о его заездах, - сказал он.
– Пулитцер был верен себе, большей частью он приходил третьим, четвертым или шестым. Он почти всегда лидировал вначале, но сдавал на последнем ферлонге. В следующую среду в Каттерике семь ферлонгов. В учебнике сказано, что лучше всего вытащить первые номера, так что я буду надеяться на один из них. Попытаюсь хорошо взять старт и занять позицию поближе к ограждению или чтобы сбоку от меня была только одна лошадь и не стану гнать его слишком быстро, но и в хвосте тащиться не следует. Постараюсь не отставать больше чем на два-два с половиной корпуса от ведущей лошади, но не стану пытаться достать ее почти до самого финиша. До последних шестидесяти ярдов, я думаю. А впереди постараюсь оказаться только ярдов за пятнадцать до финишного столба. Мне кажется, Пулитцер не лучшим образом показывает себя, возглавляя скачку, значит, ему нельзя быть впереди долго.

Сказать, что я был удивлен, значит, подойти только к краешку того чрезвычайно острого волнения, которое неожиданно застигло меня. За долгие годы практики я научился отличать подлинность от пустозвонства, а то, что сказал Алессандро, было настоящее, причем высшей пробы.

–  О'кей, - обронил я.
– Вроде бы все правильно. Поведешь скачку на Пулитцере именно так. А что ты думаешь о Бакреме? Тебе предстоит выступить с ним в заезде учеников в Ливерпуле на следующий день после Пулитцера. Еще ты можешь скакать на Ланкете в Тиссайде в следующую субботу.

–  Я посмотрю их карточки и подумаю, - ответил он серьезно.

–  Не придавай значения карточке Ланкета, - напомнил я.
– Он не показал хороших результатов среди двухлеток. Работай, исходя из того, что понял во время пробного забега.

–  Да, - ответил он, - я понимаю.

Возбуждение вернулось к нему с прежней силой, но более целенаправленное, подконтрольное. Я оправдывал в какой-то степени его нетерпение: он стремился к участию в скачках, как голодающий к хлебу, и ничто не могло остановить его. Более того, я обнаружил, что мне и не нужно останавливать его и что мое обещание помочь ему стать жокеем оказалось ближе к правде, чем я сам думал, когда составлял послание его отцу. В то время как Энсо и Алессандро были озабочены тем, чтобы насильно заставить меня дать младшему Ривере возможность выйти на скачки, я обнаружил, посме-ваясь над собой, что начинаю подыскивать ему такие возможности по собственному желанию.

В сражении менялись позиции. Я подумал об Энсо и как он печется о своем сыне… и понял наконец, как делать, чтобы он отказался от угроз. Но будущее, скорee всего, принесет больше опасности…

Каждый вечер в течение недели перед Линкольном я проводил не один час, отвечая на телефонные звонки. Владельцы звонили один за другим, и голоса всех без исключения звучали подавленно. После четвертого звонка стало ясно, что говорят они примерно одно и то же: «Нельзя ожидать многого, поскольку ваш отец прикован к постели». Я догадался, с чем это связано: по-видимому, предполагаемый инвалид был чрезвычайно занят восхвалением своих достоинств.

Он обзвонил их всех, принес им извинения за мое существование, сказал, что ничего хорошего их не ждет, и обещал, что все придет в норму, как только он приступит к работе. Он также сообщил совладельцу Пудинга, майору Барнетту, что, по его мнению, лошадь не подготовлена к скачкам. И мне потребовалось не менее получаса и вся моя наработанная годами убедительность, чтобы доказать майору простую вещь: поскольку отец не видел лошади последние шесть недель, он не имеет представления о ее действительной подготовке.