Он умирал, скоро все должно было кончиться.

Фрэнки позвала доктора Морзе. Ему хватило одного взгляда на бедного мальчика.

— Не жилец.

— Вставьте хотя бы трахеальную трубку. Дайте ему вдохнуть, — сказала она.

— Трата времени, Макграт. Найдите того, кого еще можно спасти.

— Стойте. Мы неделю продирались сквозь джунгли с Фредом на руках…

Фрэнки понимала, что док прав. Мальчик не выживет, а в отделении еще полно раненых, у которых хотя бы есть шанс, но она не могла вот так бросить этих парней — не после того, через что им пришлось пройти.

Она указала на свободный операционный стол:

— Кладите его туда, мальчики.

— Макграт, что вы делаете? — попытался остановить ее доктор Морзе.

— Даю ему шанс попрощаться с друзьями и уйти спокойно.

— Только быстро. У нас там открытый пневмоторакс, вы нужны мне через десять минут.

Солдаты положили раненого на стол. Фрэнки разрезала то, что осталось от его формы, подвинула тележку, надела чистые перчатки и протерла его шею антисептиком. Взяв скальпель, она глубоко вдохнула и сделала небольшой разрез между щитовидной железой и перстневидным хрящом, а затем вставила дыхательную трубку.

Умирающий мальчик сделал глубокий, хрипящий вдох, Фрэнки увидела облегчение в его глазах. Сколько же он боролся за один простой глоток воздуха?

— Мы выбрались, Фред, — сказал один из солдат. — И прихватили с собой пятерых ушлепков.

Фрэнки взяла Фреда за руку и наклонилась к нему.

— Ты, кажется, очень хороший парень. Здесь твои друзья, — прошептала она.

Его товарищи галдели без умолку: рассказывали о его девушке, его малышке, которая ждет его дома, о том, как он спас их, вытащил из этой дыры.

Последний вдох, и Фрэнки почувствовала, что он успокоился навсегда.

— Он ушел, — устало сказала она, глядя на двух парней в грязных обносках. — Но вы подарили ему шанс.

Этот мертвый взгляд останется с ними надолго, а может быть, не забудется никогда. Они смотрели на мир, который больше не понимали, частью которого больше не были. На мир, где земля взрывалась под ногами. Они тоже были покалечены. Фрэнки подумала о других солдатах, о тех, что хватали ее за руку и умоляли ответить на вопрос: «Кому я такой нужен?» Она уже понимала, что Вьетнам оставляет раны не только на теле. Теперь эти люди слишком хорошо знают и человеческую жестокость, и человеческий героизм.

В дверях ангара возник санитар.

— Сейчас привезут сорок пять вьетнамцев. Напалм, — громко объявил он и вышел.

Напалм.

— Идите в столовую, — сказала она солдатам, снимая перчатки. — Поешьте. Примите душ. И снимите с шеи этот кошмар.

Она крикнула, чтобы тело солдата поскорее забрали, и нашла Марджи. Они переместили несколько пациентов и сдвинули все пустые койки на одну сторону — скоро это место превратится в переполненный ожоговый центр.

Через две минуты в операционную хлынул поток местных жителей, очень многие были изуродованы до неузнаваемости. Фрэнки знала, что в реанимации, предоперационной и других отделениях сейчас творится то же самое.

Напалм — гелеобразное горючее вещество, которое США использовали для огнеметов, чтобы расчищать окопы и траншеи, и для бомбардировок с воздуха. В последние месяцы напалм здесь стал обычной историей. В операционное отделение поступало все больше пациентов с ожогами, почти все были жителями ближайших деревень.

Завтра их отправят в Третий полевой госпиталь с настоящим ожоговым отделением, но мало кто доживет до завтра. А те, кто все же выживет, будут мечтать о смерти. С этими ожогами ничто не сравнится. Вязкая горючая смесь прилипала к цели и горела до тех пор, пока от пораженного человеческого существа ничего не оставалось.

Фрэнки ходила от койки к койке, нанося мазь и удаляя омертвевшие ткани, она мало чем могла помочь, а облегчить невыносимую боль и вовсе была не в силах.

К десяти вечера она уже еле держалась на ногах, но пострадавших все несли и несли. Она слышала, как Марджи, доктор Морзе и санитары переговариваются, перекатывают тележки и громко просят мазь.

На очередной койке лежала женщина — определить возраст было невозможно. Все тело — один сплошной ожог. Черная, обугленная плоть все еще дымилась.

Рядом, прижавшись к заживо сгоревшей матери, лежал ребенок.

Фрэнки остановилась. На долю секунды ею овладел ужас. Она сделала глубокий вдох.

Младенец был еще жив.

— Господи, — еле слышно прошептала Фрэнки.

Как такое возможно?

Она бережно взяла девочку на руки, той было не больше трех месяцев.

— Привет, малышка. — Голос дрогнул. На груди ребенка сквозь зияющие раны и ожоги проглядывали белые кости ребер.

Фрэнки села на стул. В операционной стоял невообразимый шум: стоны и плач пациентов, выкрики и разговоры медиков, стук колес по бетонному полу, скрип резиновых перчаток. Но Фрэнки слышала лишь, как эта маленькая девочка сражается за каждый вдох.