Шрифт:
— Спасибо, Марджи, — сказала Фрэнки.
Оглядевшись вокруг, Рай вывел Фрэнки из столовой. К этому времени вечеринка была в полном разгаре, так что никто не заметил их ухода.
Они не виделись почти месяц.
— Как я тебя ждала, — сказала Фрэнки, прижавшись к нему, пока они шли по лагерю.
Он обнял ее.
— Я тоже скучал. На прошлой неделе разбомбили еще один приют. Приют Святой Анны в Сайгоне.
Фрэнки кивнула.
— Слышала, в Ми Лае тоже что-то случилось, — сказала она.
— Сейчас почти везде что-то случается.
Подойдя к бараку, она повернулась и посмотрела на Рая, в его глазах она увидела печаль. Ту же печаль, что поселилась в ее глазах. Война — последнее, о чем хотелось говорить.
— Люби меня, — прошептала она, приподнявшись на цыпочки.
Его поцелуй был всем: скорым возвращением домой, воздушным полетом, мечтой о завтрашнем дне.
Он отстранился, что-то в его взгляде насторожило ее.
— Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти, Фрэнки.
Любить.
Как долго она хотела услышать это слово? Казалось, что вечность. Время во Вьетнаме шло по-другому — то слишком быстро, то слишком медленно.
— Я тоже люблю тебя, Рай.
Прошло несколько часов. Изнуренные от занятия любовью, они лежали, прижавшись друг к другу, на узкой койке. В этот момент Фрэнки осознала, что именно он сказал. Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти. В ее душе поселился страх.
Боюсь.
До смерти.
Неподходящие слова во время войны — перчатка, брошенная в лицо равнодушному Богу.
Ей хотелось повернуть время вспять, сделать так, чтобы «Я тебя люблю» звучало совсем по-другому.
Глава восемнадцатая
18 марта 1969 года, в свой последний день во Вьетнаме, Фрэнки проснулась еще до рассвета. На соседней койке похрапывала Марджи.
Фрэнки включила лампочку рядом с кроватью и взяла фотографию, на которой они с Финли были в Диснейленде. Она долго вглядывалась в снимок, вспоминая те счастливые дни.
Привет, Фин. Я еду домой.
Она поступила на службу в армию, чтобы найти брата, но нашла там себя. На войне Фрэнки поняла, кто она и кем хочет быть, и теперь, как бы сильно ни устала от смертей и разрушений, все равно боялась возвращения домой. Какая она теперь — жизнь в Штатах?
Фрэнки встала, вытащила из-под койки чемодан. Откинув крышку, стала рассматривать вещи, которые собиралась отправить домой: памятные подарки от солдат, браслет из кожи и бисера, маленький золотой слоник «на удачу», шелк, который она купила для мамы в Сайгоне, зажим Келли, пару резиновых трубок, подарки для семьи и друзей и драгоценные снимки (какие-то она сделала сама, а какие-то ей дарили на память). Вот она, Этель и Барб в шортах и футболках танцуют в офицерском клубе, а вот еще одно фото, на котором они втроем (его оставила Барб), вот Джейми на фоне грузовика, он лучезарно ей улыбается, выставив большие пальцы, и, наконец, они вместе с Раем. Фотографий с пациентами было не меньше десятка. На них она и те счастливчики, с которыми удалось попрощаться.
Дома так называемое Лето любви подошло к концу, протесты стали громче, масштабнее и злее. Даже здесь война вызывала ярость. Солдаты, нарушая армейские порядки, рисовали на касках пацифики.
К шести она уже собрала чемодан и сумки, написала Марджи прощальную записку.
Знаю, ты расстроишься, что я не разбудила тебя перед уходом, но очень скоро ты поймешь, почему это так трудно. Прощания — наша профессия, но привыкнуть к ним невозможно. Будь сильной. И спасибо за то, что отправишь мне домой чемодан.
Она надела парадную форму, колготки и блестящие черные туфли. Зеркала в полный рост у них не было, но она знала, что больше не похожа на ту большеглазую девочку, что приземлилась во Вьетнаме два года назад. Да и форма пропахла плесенью.
Фрэнки открыла дверь хижины и увидела Рая. Он курил, прислонившись к столбу.
— Готова? — спросил он, забирая у нее из рук дорожную сумку.
— Не очень.
В лагере было удивительно тихо. Они направились к вертолету, залезли в кабину, и «хьюи» взмыл в воздух.
В аэропорту Сайгона Фрэнки поблагодарила пилота, сдала багаж и разрешила Раю проводить ее до «Птицы свободы», которая отвезет ее домой.
На взлетной полосе к самолету тянулась длинная вереница солдат. Поднявшись по трапу, они ныряли в огромный салон «Брэниффа». Было тихо — ни шуток, ни смеха. Только не сейчас, пока они еще во Вьетнаме.
— До твоего отъезда двадцать семь дней, — громко сказала Фрэнки, перекрикивая рев двигателей.
Двадцать семь дней. Для войны — вечность.