Главная проблема «трёх шестёрок» на текущий момент состояла в том, что их пришлось срочно отбуксировать на гало-орбиту, где обе посудины благополучно и болтались до сих пор, такие близкие и такие недостижимые.

А станция между тем всё больше нуждалась в запасах воды, поскольку никогда не была рассчитана на автономную работу. С каждым новым шлюзованием и с каждым новым ушедшим на прыжок автоматическим балкером отработанных биоматериалов запасы аквы на борту таяли.

Этот трёпаный лихтер-рудовоз, несмотря на всю горемычную его биографию (а Кабесинья-третий пусть и не сохранил воспоминаний о последних часах жизни Кабесиньи-второго, но отбросить сам факт собственной гибели ради спасения мичмана Златовича и его людей никак не мог), так вот, этот корабль был нужен им прямо сейчас, но вместо того, чтобы разгружать его танки, они недели напролёт продолжают спорить о происхождении его и его груза, попутно ещё выслушивая истерические вопли обоих посланников, не устающих доказывать собственную первородность, натуральность и далее по тексту.

Это было невыносимо, у Кабесиньи-третьего от них шумело в ушах и болела голова, но хуже того — дело ничуть не двигалось.

Если не случится чудо и ситуация кардинально не изменится, мятежную станцию гарантированно будет ждать печальная судьба. Адмирал Таугвальдер только и ждал сигнала «мэй дэй» в общем канале, чтобы одним решительным манёвром свернуть эту шарманку раз и навсегда. Решив этим и проблемы с энергообеспечением, и косяки с логистикой, и, самое главное, вопросы подчинённости. Независимость станций Фронтира от управленческой вертикали Адмиралтейства с самого начала Бойни Тысячелетия постоянно ставилась Афинами под вопрос и если бы не противодействие Кирии и Тетиса, относительное самоуправление «Тсурифы-6» было бы ликвидировано задолго до этого злополучного мятежа.

Но сейчас, печально взирая на явно зашедшие в тупик переговоры и всё более тяжелое положение станции, Кабесинья-третий чаще и чаще задумывался о том, что, возможно, вояки были не так уж не правы в своих возражениях.

Семь Миров неплохо управлялись с многополярным мироустройством внутри замкнутого пространства Сектора Сайриз, но стоило человечеству только сунуться за пределы Барьера, как сразу начался форменный бардак. Вот как теперь найти аргументы перед Конклавом? Впрочем, один вариант, несомненно, был. Контр-адмирал Финнеан со своим космачьим мятежом был ключевой частью общего безумия, он же оставался и главным аргументом за продолжение эксперимента. Так что пока «Тсурифа-6» держалась на плаву, всю свою блокаду адмирал Таугвальдер мог засунуть себе в холёную адмиральскую задницу. Если у «консерв» они вообще бывают.

Но долго так, конечно, продолжаться не могло.

Кабесинья-третий решительным жестом оправил складки кабинсьюта и вышел из каюты.

И тут же вокруг погас свет.

Хотя нет. Первое ощущение было неполным. Обострённая реакция оператора работала за него, дополняя случившееся посторонними деталями. Свет погас, а в голове Кабесиньи-третьего уже сами собой принялись вертеться причины возможной аномалии — одна другой потенциально опаснее. Перегрузка центральных энерговодов, замыкание в системе жизнеобеспечения, нарушение целостности макроструктуры гигантской космической актинии, да мало ли ещё что могло случиться со станцией, которую уже три года никто толком не обслуживал, и которая всё это время дышала на ладан минимального энергообеспечения!

Хотя нет, отставить, Кабесинья-третий прислушался. Если это авария, тогда где рявканье аварийной сирены? Опять же, если это авария, его должна окружать масса разнообразных звуков — топот лап авторемонтных фрогов, матюги дежурной смены, да хоть что-нибудь.

На деле Кабесинью-третьего окружала плотная, оглушительная тишина.

Разгерметизацию он бы заметил даже в саркофаге. Опять же, ни тебе следов гипоксии, ни прочих неприятных эффектов в виде вскипающей у тебя во рту слюны. Оператора словно бы ловко отрубили разом ото всех внешних рецепторов и на этом успокоились.

Хотя, если подумать, так всё и было. Он, конечно, теперь не настоящая «консерва», однако аугментация оператора станции у него частично активирована. И при этом доступна для произвольных сигналов снаружи, не прикрываемая больше могучими брандмауэрами станционного квола. Следовательно, взломать её вполне было возможно.

Ловкий ход. Хотел бы он узнать, кому вообще понадобилось вытворять подобное.

— Эй?

Но тишина оставалась такой же непроницаемо-плотной. Кабесинья-третий слышал только собственный голос.

— Эй, кто тут?

И только теперь, на самом пределе чувствительности Кабесинья-третий услышал какое-то отдалённое уханье, как будто кто-то пытался воспроизводить звукозапись человеческой речи на предельно замедленной скорости.

— Если вы и правда пытаетесь мне что-то сказать, то нет, пока ничего не выходит.

Кажется, до невидимого и почти неслышимого собеседника дошло. Раздались какие-то щелчки, после чего посреди черноты окружающей Кабесинью-третьего, начало проявляться некое смутное изображение.

— Раз-раз, теперь слышно?

Черти космачьи, да вы издеваетесь!

Картинка наконец сфокусировалась, представив Кабесинье-третьему неприметного такого человечка, на которого второй раз взглянешь — не узнаешь. Человечек выглядел довольным, как будто справился только что с весьма сложной проблемой.

— Кто вы и зачем хулиганите?

— О, так вы теперь меня видите? Отлично. Прошу прощения за столь бесцеремонное вторжение, однако возможности мои весьма ограниченны, а время поджимает.