– А что ты от меня хочешь?

– Так вразуми, куда мне девать себя, как с конюшни приду... У попа была и заутреня, и обедня, и всенощная... На клиросах пели и мужики и вьюноши. И величальные, и погребальные... На все случаи в жизни. А у нас в клубе? Танцы до петухов на грязном полу да мат трехаршинный. Ну, а вот я, поскольку вырос из танцевального возраста, что я должен делать? Самогонку пить, иного выхода нет. А ты, вместо того чтобы душой моей заняться, вынюхиваешь, откуда я самогонку достаю. Какой же ты парторг?! Милицанер ты...

– Ох-хо-хо! Вот это отбрил, - смеялся Волгин, запрокидывая голову, наваливаясь на плетеный борт санок.

Смеялась, прикрываясь для приличия варежкой, Надя, и даже Семаков, еще пуще раскрасневшийся не то от выпитой самогонки, не то от смущения, дробно посмеивался - не принимать же всерьез ему этого бреда болтливого конюха. Лубников приосанился, важно покрикивал и теребил вожжи.

– Но-о, манькой... Шевелись, милай!..

Как бы ни была длинна зимняя лесная дорога, наскучить она не может. Летят и летят тебе навстречу взлохмаченные медно-красные, словно загоревшие на солнце, кедры; они причудливо изгибаются над тобой, протягивают свои буро-зеленые косматые лапы, словно стараются схватить тебя, и угрюмо смотрят вслед ускользнувшей из-под них подводе. Степенно выплывают из серого разнолесья аккуратненькие пихточки, принакрытые хлопьями снега, точно в пуховых платочках; вид у них такой застенчивый и робкий, будто они стыдятся этих корявых, обнаженных ильмов и ясеней. А то вдруг выглянут из-за огромной валежины юные стройные елочки, сбившиеся плотно в кучу, как стайка ребятишек; смотришь на них и думаешь: хорошо им, должно быть, так вот слушать старые таежные сказки и перешептываться между собой... А дорога все петляет, вьется; скрипят монотонно полозья, покрикивает незлобиво возница, - и тебе поневоле начинает казаться, что едешь ты не час и не два, а много-много лет.

Перед самым райцентром выехали на большак, открытое широкое поле, прямая, как кнутом хлыстнуть, дорога - и в заснеженной вечереющей дали сизые дымки Синеозерска.

– Ну, а теперь я вас прокачу, - сказал Лубников.

Он весь подобрался, посуровел, привстал над скамьей, натянул вожжи да как гикнет:

– Эй, царя возили! Ходи-и!..

Высоко выбрасывая ноги, покачивая крупом, закинув храп и бешено осклабив зубы, рысаки чертом полетели, разбрасывая снежные комья... А Лубников озорно откинулся со скамейки вполуоборот к Наде и крикнул, прищурив глаз:

– Эх, красавица! Был бы я помоложе, не допустил бы до тебя ни одного ухажера, малина им в рот!

Надя прикрыла лицо воротником, и на ее шапочку, на шубку, на медвежью полсть густо полетела снежная замять.

Такой заснеженной, раскрасневшейся, в белой пуховой шапочке, в заячьей шубке, в расшитых удэгейских унтах Надя первой влетела в приемную секретаря. Из кабинета Стогова навстречу ей вышел Песцов и встал как вкопанный, в меховой куртке, затянутой молниями, в унтах - он высился гигантом.

– Здравствуйте, Снегурочка! Откуда вы такая явились?

– А из лесу.

– Одна?

– Волков боюсь.

– А где ж ваш Дед Мороз?
– Песцов с беспокойством поглядывал на Семакова, вошедшего вместе с Волгиным и Лубниковым.

– А вот, - показала Надя на Лубникова.

– Ах, этот!
– обрадовался Песцов.
– Жидковат для Деда Мороза.

– Ты, парень проходи своей дорогой, - отшучивался Лубников.
– Не то дойдет до дела - ишшо посмотрим, кто из нас жидковатый...

Надя расхохоталась.

– Заткнись, дурень!
– дернул Волгин за рукав Лубникова.

– Ого, какой грозный!
– Песцов подошел к мужикам.
– Здравствуйте, товарищ Волгин! По какому делу нагрянули?

– По семенному.

– А-а, семенной бунт! Мужики забастовку объявили... Слыхал, слыхал, говорил Песцов, здороваясь.

И опять Наде:

– А я вас не узнал. Быть вам богатой.

– Дай бог...

– Защищаться будете или нападать?

– Мы - люди мирные.
– Надя посмотрела на Волгина.

– Сам-то у себя?
– спросил Волгин.

– Скоро будет... А вы пока отдохните с дороги, пообедайте... Или, вернее, поужинайте. Так я не прощаюсь, на ваше совещание непременно приду.
– Песцов вышел.

– Что это за вертопрах?
– спросил Лубников.

– Второй секретарь... новый, - ответил Волгин.

– Да ну!
– Лубников важно поджал губы.
– Не похож...

8

Песцов только что возвратился от рыбаков - на подледный лов ездил. А вечером надо на юбилей - в мелькомбинат. Не пойдешь же туда в куртке и свитере... Черт возьми - надо опять домой бежать, переодеваться, рубашку гладить... Снова - сюда, к Стогову... Колгота! Не хотелось идти на это торжество. Но не хотелось не только потому, что хлопотно, а еще и по другой причине... Эта высокая агрономша, вся такая белая, пушистая, как снег на голову свалилась. И он все думал: где они остановились? И поедут ли домой вечером или ночевать останутся? А может быть, его услуги понадобятся? Вот войдут сейчас и скажут - нет в гостинице мест. Куда поселить приехавших из "Таежного пахаря"? Он медлил, не уходил домой, взаправду ждал этого сигнала, как будто во всем райкоме, кроме него, и некому заниматься было гостиничными делами! А потом Песцов решил, что не успеет уж сходить домой и переодеться до совещания, а после совещания переодеваться уже поздно... А так идти тоже неудобно - все-таки юбилей... И потом, есть же у них Бобриков, для него посидеть на банкете удовольствие. А доклад Песцов уже написал, передаст Бобрикову, тот прочтет - и вся недолга. Песцов, скинув куртку, просматривал этот вчера еще наспех набросанный доклад.

Вошла секретарша, маленькая гуранка с янтарными раскосыми глазками.

– Матвей Ильич, звонили из мелькомбината. Приглашали к восьми. Вот, билеты прислали.
– Она положила на стол два пригласительных билета.

– Некогда мне, Маша, - ответил Песцов, не поднимая головы.

– Что-то вы все отнекиваетесь? Стогов занят, вы тоже... А они ждут.

– Бобриков пойдет. Я договорюсь с ним.

– Говорят, банкет будет, - мечтательно сказала Маша.

Песцов встал, торопливо сложил листки доклада и протянул Маше: