– Этим полушубком! Вчерась накрыл одного!..
– обрадовался Богдан.
– Ты уже слыхал?

– Желаю послушать.

Сели на бревно возле плетневого овечьего база. Богдан достал кисет, моментально свернул цигарку и чиркнул спичкой; огонек где-то пропал в огромных лапах цвета дубовой коры. "Не руки, а лопаты, - подумал, прикуривая, Егор Иванович.
– В таких руках не то что спичку, костер можно уберечь от ветра". По сравнению с жилистой худой шеей Богдана, с угловатым сухощавым лицом и неширокими плечами эти натруженные руки выглядели непомерно большими, - казалось, они принадлежали какому-то великану и были одолжены Богдану на время.

– Дело было не шутейное, - начал свой рассказ чабан.
– Повадился к нам волк ходить, каждую ночь следы у база оставляет. И никто выследить его не может. Да какие у нас охранники! Так, приблизительный народ... А ну-ка, думаю, я сам его подкараулю. Взял ружье - и на баз. Сижу на этом самом бревне, курю да с доярками балакаю, они с вечерней дойки возвращались... Здесь их Круглое все перехватывает. Они привыкли. До нас дойдут, останавливаются, как солдаты на линии огня. А там перестрелку полюбовную ведут. Стоят, балакают со мной, ждут Круглова. А ночь темная такая, глаз коли - в двух шагах ничего не увидишь. Вдруг слышу - овцы на мой конец шарахнулись. Уж не волк ли, думаю. Вскочил я да бежать на баз. Пока через плетень перелез, пока овец растолкал, добежал до дальнего плетня, смотрю так и есть. Задавил волк овцу и убежать успел. Вот, думаю, наглец так наглец. Ведь надо же, почти под носом у меня овцу загрыз. На другой день осмотрел дыру, куда он пролез, и поставил возле нее капкан. А сам спрятался на базу под плетнем. И что ж ты думаешь? Пришел ведь, наглец, и на другую ночь! Но в дыру не полез - капкан учуял. А решился обойти баз от конторы. И людей не побоялся. Идет себе за доярками, как на полюбовное свидание. Они в контору к Круглову, а он на баз через околицу пролез - и к овечкам. Я к околице. Овцы ко мне сгрудились. А он почуял беду - да на плетень. Прыгнет с разбегу, но перепрыгнуть не может. Пока я пробирался к нему сквозь овец, он повернулся - и на меня. Тут я его и вдарил из ружья. Он очумел, видать, бросился в дыру и попал в капкан. Я снял вот этот полушубок, накинул на него, связал ему морду, взвалил его на спину вместе с капканом и принес до конторы. Вошел в контору и говорю так тихонько Круглову: "Данилыч, волк еще четырех овец задавил". Он ажно привстал и закурил от волнения. "Ну, говорит, Богдан, теперь тебе и коровы не хватит расплатиться". А я эдак заглядываю в окно и говорю: "Данилыч, а что это там чернеет у телеги?" Он припал к окну да как крикнет: "Волк!" Схватил топор и бегом. Пока мы вышли с доярками, он его уже убить успел. "Ну, говорит, конец вражине". И вид у него такой довольный. А я посветил фонариком и говорю: "Ишь какой понятливый волк. К телеге привязался. Знал, что его убивать станут". А девчата как увидели, что волк в капкане, так и покатились со смеху. "Как вы с топором-то не побоялись, Константин Данилыч. Волк хоть и в капкане, а страшный, да еще ночью". И с него, бедняги Данилыча, весь полюбовный лоск сошел, как корова языком слизнула.

– Больно уж волк у тебя смелый... Чумной, что ли?
– недоверчиво спросил Егор Иванович.

– Волчица! Два соска обсосаны были. Значит, два волчонка где-то в логове лежат. Да разве их найдешь!
– Богдан от огорчения ударил своей широкой ладонью по коленке, накрытой полой полушубка. Раздался гулкий ухающий звук, точно ударили лопатой о деревянное корыто.

– А это случаем не волчата разбойничают?
– Егор Иванович вынул из кармана обугленную ногу ягненка.
– Таскают у вас ягнят, а остатки на костре сжигают, чтоб не заметно было.

Богдан взял ее, потрогал ногтем копытце.

– А это мне неведомо. Да и не мое дело.

– Конечно! Ваше дело - получать премию за стопроцентную сохранность ягнят. А коли сдохнет ягненок, так уж лучше не показывать его нерожденным. Концы в воду, то бишь в огонь.

– Охранники смотрят за ягнятами. А я - чабан. Мое дело овец пасти.

– А концы прятать - это чье дело?

– Не кипятись, Егор Иванович. У тебя картошка померзла, кто виноват?

– Это другое...

– Ах, другое! Вот и учти, тут нас, на ферме, три чабана, да три охранника, да учетчик, да заведующий. А ты ко мне прилип, как банный лист к известному месту.

Богдан встал и ушел на баз.

Егор Иванович с минуту потоптался на месте и решил зайти в контору к Круглову. Тот сидел за столом в тесной комнатенке и аккуратно обертывал газетой журнал учета. Егор Иванович вынул из кармана ягнячью ножку и положил ее на журнал.

– Ягнячья... Ишь ты! Откуда она взялась?
– Круглов невинными глазами глядел на Егора Ивановича.

– Отсюда же, с твоей фермы.

– То есть?

– Вон там в костре валялась.

– Так это колхозники жгут... Личный скот. А у нас учет - тут все в порядке.
– Круглов ласково оглаживал книгу учета.

– Колхозники не получают за стопроцентную сохранность ягнят. Зачем же им концы в огонь прятать?

– Уж ты не с ревизией ли?

– Не мешало бы.

– Да кто ты такой? Бывший член правления?

– А вот мы комиссию организуем.

– Для комиссии у меня все - пожалуйста, в любой момент. А самозванцам здесь делать нечего.

– Ловок, ловок... Но смотри, не ровен час - оступишься.

– Не тебе судить. Не дорос еще.

С тяжелыми мыслями шел Егор Иванович на свое поле. "Что же это за порядки мы завели? Картошку поморозили - виноватых не найдешь. Ягнята дохнут - опять отвечать некому. Их там целая контора. Небось отчитаются по бумажке. Писать умеют. Да еще, глядишь, премию получат. Высокая сохранность! Пятьдесят ягнят вырастят от сотни овец... Зато, мол, все живые. А где остальные? А то неведомо. Отчитались - и все козыри в руках. Простой мужик к ним и не подступись. Заговорят, запугают. Не верь глазам своим. Ох-хо! Нет, - думал Егор Иванович, - не по-хозяйски у нас все устроено, не так... Кабы все было у чабана, спросили бы с него. А то что?
– один охраняет, другой стадо гоняет, третий руководит, четвертый учитывает... И никто ни за что не отвечает... Да коснись хоть меня, выросла бы на моем поле картошка, допустил бы я какого-то уполномоченного до нее? Никогда! С кулаками пошел бы на супостата: не губи добро! В кажном деле хозяин должен быть".

Не заметил Егор Иванович, как и до поля дошел, - тут и там, перемешанные снегом, враструску валялись навозные кучи... "Так и есть сваливал, окаянный, где придется и как придется. Ну, я ж ему!"

Егор Иванович выломал длинный прут из краснотала и в самом скверном расположении духа пошел домой.

Степана застал он на конном дворе. Скинув фуфайку, тот в одном свитере набрасывал вилами навоз на волокушу. Егор Иванович молча подошел к Степану сзади и вытянул его вдоль спины прутом наотмашь, со свистом, вложив в этот удар всю свою злость, накопившуюся от сегодняшнего непутевого дня.

– Ты что, очумел?!
– Степан кинул вилы и ухватился за прут.

– Ах ты, сукин сын!
– кричал побагровевший Егор Иванович, пытаясь вырвать прут.
– Что ж ты навоз в снег бросаешь?

– Да всего две волокуши скинул-то...

– Ах, две?! Вот я тебе второй раз по ушам... Ну!

Степан обломил прут и бросился бежать со двора.

– Отца позорить перед всем честным миром. Я тебе покажу!
– бушевал Егор Иванович.

Через минуту, поднимаясь на крыльцо, он все еще ворчал: