— Я хотел бы взглянуть на вашу приходскую книгу. Меня интересует одна запись. Это возможно? — Андрей знал, что возможно, но предпочитал протанцевать все положенные «па» этого обязательного танца.

Они оба знали. Даже скажи падре «нет», Андрей все равно получил бы эту запись.

— Безусловно, вы ее увидите, если пожелаете. Могу я узнать причину, по какой вам понадобилась эта запись, синьор?

Андрей на секунду задумался. Он, конечно, не претендовал, чтобы его лик был увековечен в мозаике, которая украшала внутренне убранство капеллы. Но и лгать старику не хотелось. Скажем так, обстановка не располагала. Та же мозаика....

— Одному моему другу нужна помощь, — Андрей тщательно подбирал слова, чтобы не говорить всей правды, и при этом как бы не обмануть. — И я....

— Это хорошо, — мягко перебил его отец Себастьяно, приходя на помощь, — хорошо, когда вашими поступками движет любовь.

— Эммм... — хмыкнул Андрей, — не уверен, что это именно то чувство...

— Любовь слишком многогранна. Не следует загонять её в рамки. Книга находится в ризнице, если позволите, я вас провожу, — падре указал Андрею направление и достаточно резво для своего возраста двинулся вперед.

Они перешли во внутренний дворик, и отец Себастьяно повел его вглубь. Сегодняшний день был достаточно теплым и солнечным, ветер здесь не ощущался вовсе. Было удивительно приятно вот так неторопливо идти по мощеной дорожке, подставляя лицо солнцу.

Возможно, здесь не так и плохо, на Сицилии...

Они остановились у ризницы, на двери которой красовались незнакомые письмена. Андрей предположил латынь.

— Что здесь написано? — спросил он отца Себастьяна. Не столько из интереса, сколько из вежливости.

— Это первое послание апостола Павла к коринфянам. Вы читали это послание, синьор Андрей?

— Нет, — качнул головой Платонов и, хоть и не был коринфянином, почувствовал себя пристыженным, — но обязательно прочту.

— Апостол Павел говорил о любви. «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит», — прочитал падре и повернул ключ ризницы.

«Не гордится, не бесчинствует, — думал Андрей, пока отец Себастьян доставал приходскую книгу и с предосторожностью укладывал ее на невысокий столик. — Лучше и не скажешь».

— Прошу вас, — падре указал Андрею на столик. — Как закончите, дайте мне знать. Я буду неподалеку.

Он вышел из ризницы, оставив Платонова наедине с книгой. Тот с опаской прикоснулся к твердому переплету и открыл книгу наугад.

Столько имен... Одна строчка, одна запись, а между ними целая жизнь.

Где-то здесь хранится запись о крещёнии Винченцо Ди Стефано, о его венчании с донной Паолой, официальной супругой. О крещении законного сына Маттео и незаконнорожденного Феликса. О погребении Маттео и совсем свежая — о погребении самого Винченцо.

Забавная штука эти приходские книги...

Но к сожалению у Андрея времени на это не было. Его интересовала только одна-единственная запись. Найти ее не составило труда, поскольку Андрей знал дату.

«Любовь всему верит, всего надеется, все переносит...»

Он даже глаза закрыл и снова открыл, чтобы убедиться, что ему не привиделось.

Убедился. Не привиделось.

Деви-Катерина. Ка-те-ри-на.

Огромный пазл неуклюже прополз по спинам собратьев и с грохотом встал на свое место, заполняя собой все выступы и впадины соседствующих фрагментов.

Дорисовалась картинка. Дорисовалась.

Ну пиздец же, блядь, как сказал бы Демид Александрович.

***

Это была всего лишь формальность, но Андрей нуждался в доказательствах. И как только он прибыл из аэропорта, сразу поехал к доктору Рут.

Она всех бесила, особенно босса, поэтому общение с докторшей Андрей взял на себя. Для него Рут Лейбольд была лишь частью работы, а как работа может бесить?

По дороге Андрей лично прогнал выбранное фото через нейросеть и ввел промт, который предписывал выдать похожесть генерируемого изображения с оригиналом по возрастающей. Теперь он открыл перед Рут ноутбук и развернул к ней экраном.

— Вы продолжаете брать меня измором, господин Платонов, — сказала доктор Лейбольд. Она каждый раз это говорила, когда он приходил.