Я весь альбом просмотрел, даже Глеба увидел молодого. Выпросил разрешение сделать оцифровку фоток. А у самого из головы не шли Глеб с Ариной.

Сколько раз он отменял поездку в пансион ради того, чтобы повезти на моря очередную блядь. Или посиделок в кабаке со мной. Знал, что его дочка ждет, и забивал...

— А насчет этого фото что скажете? — тасую на столе фотографии и пододвигаю к директрисе свою женщину из супермаркета.

— Нет, эту я точно не знаю, — мотает головой Флоренс, причем так, что из прически начинают сыпаться шпильки. — И я кажется говорила, что бал у нас благотворительный, господин Ольшанский. Сюда может прийти любой желающий. Если бы эта женщина сюда приходила, я бы запомнила, поверьте.

Прощаюсь, сую упакованный альбом под мышку и иду на выход. Пусть Крис и Лиза совсем мелкие были, но Арине было уже тринадцать. Она должна была помнить.

В Лондоне мне больше определенно нечего делать, и этим же вечером я вылетаю на Бали.

Арина

Феликс исчез.

Он не отвечает на сообщения в мессенджере. Он там вообще не появлялся с позавчерашнего вечера.

Обычно мы созваниваемся по необходимости, это может быть далеко не каждый день. Но сообщениями обмениваемся регулярно. А сейчас последним висит его «Ок» со смайликом, который он мне прислал день назад.

Проходит день, Феликса так и нет на связи. Звоню в офис и выясняю, что он связывался с директорами и даже провел совещание дистанционно. Но на связь выходил сам, и куда он делся, из наших никто не знает.

Это так не похоже на моего приятеля, что я начинаю волноваться. Мое состояние передается дочке, она капризничает, отказывается гулять, хнычет. Мы с мамой даже отводим её к врачу, чтобы убедиться, что ребёнок здоров.

На третьи сутки, когда я на грани того, чтобы звонить Винченцо, Феликс объявляется сам.

— Я тебя убью, — говорю трубке, чувствуя сумасшедшее облегчение, — где ты был?

— Убьешь, потом, — отвечает трубка, — надо встретиться, Ари. Есть разговор. Срочный.

От его тона тревожность возвращается с утроенной силой. Но по опыту знаю, что расспрашивать бесполезно — пока Феликс сам не начнет рассказывать, выпытать у него что-то просто нереально.

— Давай сначала поедим, я голодный как зверь, — говорит он вместо приветствия. И через секунду добавляет: — И выпьем.

— Давай, — отвечаю, вглядываясь в его лицо, пытаясь разглядеть там хоть что-то, что поможет разгадать причину его напряженного состояния.

Он взвинчен, это очевидно. Сосредоточен и явно чем-то обеспокоен. Как будто похудел.

— Что, херово выгляжу? — считывает моментально.

— Не лучшим образом, — не вижу смысла врать. — Что-то случилось, Фел?

— Случилось, Ари, — он делает большой глоток виски и с громким стуком возвращает его на стол. Поднимает глаза, и мне хочется отшатнуться, столько там боли. — Отец болен.

Растерянно комкаю салфетку. Ясно, что речь идет не о простом заболевании. С таким мертвым лицом не сообщают о простуде или ангине.

Я как никто его понимаю, но даже приблизительно не представляю, какие можно подобрать слова, чтобы утешить. И как вообще можно утешить в такой ситуации.

— Фел, это?... — спрашиваю тихо и не договариваю. Не хватает духу.

Он хмуро кивает.

— Да. Неоперабельный. Четвертая стадия. И это тайна, никто из его капореджиме не в курсе.

— Но тебе же он сказал?

Феликс качает головой.

— Нет. Он и мне не говорил. Я случайно увидел как он принимает лекарства, прижал его, и ему пришлось признаться.

Феликс старается казаться равнодушным, но я отчетливо вижу, насколько его выбивает. Отец, для которого младший внебрачный сын всегда был запасным, все равно ему дорог.

— Он поэтому тебя брал измором? — спрашиваю тихо. Феликс отрешенно кивает.

— И тебя. Я был уверен, он говорит о далеких перспективах. А отец просто знал, что ему осталось недолго. Потому и форсировал события.

Мне сложно представить железного, несгибаемого Винченцо умирающим. Сложно и невозможно. Но больше всего мне жаль Феликса.

— Я спросил отца, почему не признался, — негромко говорит он, глядя в одну точку. — Он сказал, что не хотел на меня давить. Хотел, чтобы я принял решение самостоятельно.

— И что ты теперь собираешься делать? — спрашиваю друга.

— Честно? Не знаю, — сейчас Феликс выглядит не столько растерянным, сколько дезориентированным. Как будто из него извлекли панель управления, и теперь он не имеет ни малейшего понятия что со всем этим делать. — Мне он всегда казался неизменной величиной. Абсолютной. Которую не сдвинуть с места. А он....