Откуда? Когда?

К стене дома притулился зелёным боком велосипед. Не детский трёхколёсный, на котором катался племянник Серафима, а взрослый с большими колёсами и тускло поблёскивающими в темноте спицами.

Чей?..

Вокруг не было ничего, что указывало бы на едва не произошедшую утром трагедию. А ведь прямо здесь, в мягкой траве, под дулами автоматов стояли на коленях баба Марфа, Стеша и Катюша. Но сейчас окружающий мир казался мирным. Серафим усмехнулся этому определению и, не дав себе больше времени на раздумья, решительно постучал в дверь.

В окнах передней комнаты тут же вспыхнул рыжий, непривычно яркий свет. Дёрнулась и вернулась на место занавеска. Затем послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. Из дома на крыльцо хлынул всё тот же странный рыжий свет, на его фоне Серафим поначалу сумел различить лишь очертания человеческого силуэта. А потом рыжий свет погас, но кромешную темноту продолжил разгонять другой, идущий от порога. Серафим помнил, что это значит, а потому оглянулся, чтобы посмотреть, кто увязался за ним с болота.

Никого не было…

– Серафим?.. – Этот голос он узнал бы из тысячи. Да, его звучание изменилось, стало слабее, пошло трещинками. Но это был её голос.

– Тётушка?

Серафим сделал шаг к двери и замер. Его не пускали дальше символы, предназначенные для защиты обитателей дома от нежити.

– Маша, кто там?

За спиной тётушки Марфы появился старик. Он был высок, жилист и, несмотря на преклонные годы, ещё крепок. В руке он держал охотничье ружье.

– Гость к нам, Гордей, – сказала тётушка. – Нежданный…

Она тоже казалась старше, суше и даже ниже ростом. Взгляд её черных глаз буравил Серафима. Ему вдруг почудилась боль в груди, в том самом месте, куда смотрела его некогда любимая тётушка.

– По всему видать, гость я теперь не только нежданный, но и незваный! – Серафим кивнул на порог, а потом добавил: – Доброй ночи, дядя Гордей! Рад видеть тебя в здравии!

На самом деле он не был рад. На самом деле ему было всё равно. Эти настороженные старики казались ему знакомыми, но чужими. Они не вызывали в душе Серафима ровным счётом никаких чувств. Наверное, потому, что нет у него больше души…

– Что ты такое? – спросил старик сиплым, но всё ещё крепким голосом.

– Я Серафим. – Он отвесил шутовской поклон. – И я выбрался из такой же норы, что и ты, дядюшка. А ты, я смотрю, не рад моему чудесному возвращению?

На лице старика было недоверие пополам с острым желанием поверить.

– Что-то больно долго ты выбирался…

– Долго?..

– Десять лет.

Не было в новой чудесной жизни Серафима больше места потрясениям. Так что эта новость его тоже не удивила. Она просто требовала осмысления.

Десять лет. Значит, в торфяной яме он провёл не минуты, а годы. Значит, мир и в самом деле изменился. А вместе с ним и люди, которых Серафим когда-то знал и любил.

– Значит, десять лет, – повторил Серафим, смиряясь с действительностью. – Понимаю вашу растерянность. Наверное, вы думаете, что я один из них. – Он кивнул в сторону болота.

– А кем ещё ты можешь быть? – спросил старик и попытался задвинуть тётушку Марфу себе за спину.

– Погоди, Гордей! – сказала она тоном, не терпящим возражений.

Серафим улыбнулся. Изменился мир, но не характер тётушки. Она решительно переступила порог дома и посмотрела на Серафима долгим, изучающим взглядом, а потом обняла. Он стоял неподвижно и лишь спустя несколько мгновений осторожно обнял её в ответ.

Так они и стояли. Она, прислушиваясь к ровному биению его сердца. А он – к самому себе. Эмоций не было, был только трезвый расчёт.

Как ни крути, а эти старики – его единственная родня. Кто, как не родня, поможет в беде? Не то чтобы Серафим считал бедой своё немного затруднительное положение…

– Ты не угарник, – наконец, вынесла вердикт тётушка и отстранилась от него. – Но ты больше не прежний Серафим.

В ответ он пожал плечами, а потом попросил:

– Мне бы поесть. Десять лет во рту маковой росинки не было.

– В дом не пущу, – сказала тётушка строго. – Пока тепло, жить будешь в бане, а там решим.