Умирать было больно, но Серафим смирился и с этой болью, и со своей судьбой. Он выполнил обещание! Совесть его теперь чиста, а дух крепок.

Оказалось, что не крепок! Когда его штаны начали тлеть, опаляя кожу ног жаром, когда дышать стало совсем нечем, Серафим закричал. Крик его сизой птицей рванул к чёрному небу, продираясь сквозь дым и сноп искр. Серафим ни о чём не просил и ни о чём не сожалел. Ему просто было больно.

– Дитя… – Шёпот был ласковый, а прикосновения невидимых рук прохладные.

Так его касалась мама, когда он болел и метался в горячке. Вот только сейчас Серафим не болел, а умирал. А может, уже умер?

– Мамочка?.. – позвал он, но не услышал собственный голос.

– Глупое и отважное дитя…

Жар почти прошёл. Боль в обожжённых ногах тоже. Снизу, из самых недр торфяников, поднималась упоительно прохладная и упоительно свежая болотная вода. Она поднималась всё выше и выше, баюкала Серафима в своих ласковых объятиях, забирала боль и страх, дарила спокойствие.

– Он хочет забрать у меня и тебя тоже… – Вода не только баюкала, вода разговаривала с ним. Серафим закрыл глаза, улыбнулся. – Он всё ещё надеется, что сможет меня победить. Бедный ребёнок… Маленькое, огнекрылое чудовище… Моё нелюбимое дитя…

Серафим не знал, про кого рассказывает ему вода, но слушал очень внимательно.

– Я могу убить его одним лишь вздохом. Ты знаешь, как дышит болото, дитя?

Он знал. Когда болото дышит, на поверхности появляются большие газовые пузыри, которые лопаются и накрывают всё смрадом.

– Я могу затопить его мир, погасить его огонь…

Это хорошо, что она может гасить огонь. Без огня умирать не так больно.

– Но он моё порождение, моё нелюбимое, брошенное дитя. Разве могу я поступить с ним ещё более жестоко?

Нельзя. Ни с кем нельзя поступать жестоко. Детей нужно любить и нельзя бросать. Дети не рождаются злыми, они становятся такими без любви.

Наверное, она его услышала, потому что ласково потрепала по волосам, качнула на волнах, как в люльке. Серафим теперь парил в воде, как птица парит в небе. Ему нравились птицы так же сильно, как Катюше.

– Разве могу я позволить ему убить тебя?

А ему уже совсем-совсем не страшно! Такая ласковая смерть – это не наказание, а благословение.

– Не могу. И не позволю. Ты должен только захотеть.

Что он должен захотеть? Вернуться в мир, где его постоянно называют блаженным и потешаются?..

– Никто и никогда больше не назовёт тебя юродивым, мой мальчик. Никто и никогда больше не посмеет над тобой потешаться. Ты будешь умнее, хитрее и сильнее их всех. Весь мир будет у твоих ног.

А что взамен? В каждой сказке нужно что-то отдать взамен. Серафим знал. Он любил сказки и слушал их очень внимательно.

– А взамен я возьму твою боль и твою душу. Обещаю, тебе больше никогда не будет больно. Обещаю, ты станешь таким умным, каким мог бы стать, если бы мой жестокосердный сын не отнял у тебя разум.

Ум в обмен на душу? И никто и никогда больше не назовёт его дурнем?! И не придётся никого просить почитать ему сказку, потому что он сможет читать сам?!

Человеку свойственно хотеть то, чего у него нет. У Серафима не было ума. Он не знал иной жизни, потому жил легко и просто, но где-то в глубинах его сознания зрело горькое чувство несправедливости.

– Ты должен только захотеть, и всё будет. Это будет мой тебе дар. Я верну тебе отнятое, мой мальчик.

Серафим уже почти решился, но спросил:

– Как же я без души?

Наверное, если бы он был умный, то даже не сомневался бы, а он всё ещё медлил.

Вода рассмеялась, пошла мелкой щекотной рябью, и Серафиму тоже стало весело.

– Поверь, жить без души намного проще. Ты поймёшь это. Тебе нужно только захотеть.

И он захотел! Захотел всем сердцем, всей своей бесполезной душой! И в тот же миг вода схлынула, уронила его на дно чёрной, дымящейся ямы. Серафим сделал вдох, закашлялся. Он стоял на четвереньках и мотал головой, поражаясь удивительной ясности сознания. Он плакал и смеялся одновременно. Марь не обманула! Она словно вернула ему его самого. Словно раньше он состоял из множества разбитых черепков, а теперь собрался воедино.