– Вдвоём нам будет проще дотащить его до Змеиной заводи. Понимаете? – сказал Серафим, а потом смущённо добавил: – И тётушка Марфа обрадуется, когда вас увидит.

– Обрадуется. – Улыбка дяди Гордея сделалась одновременно мечтательной и мучительной. – Ты всё сделал правильно, мой мальчик. Только нам нужно спешить.

Да, он всё сделал правильно! Наконец-то, он поступил правильно и смело! Он хороший и смелый человек! Тётушка и дядюшка могут им гордиться.

Земля ушла у Серафима из-под ног в тот самый момент, когда он собирался шагнуть к дяде Гордею. Ушла, рассыпалась, как трухлявый пень, и он с криком провалился в глубокую, пышущую жаром нору. Кроваво-красное небо теперь полыхало где-то высоко-высоко. Не дотянуться, не добраться, не выбраться…

– Серафим! – На мгновение небо исчезло. Над его норой склонился дядюшка. – Серафим, держись! Я тебя вытащу.

– Не вытащит… – шипела темнота. Голос её был по-змеиному тихий и опасный. – Ты мой, Серафим. Теперь и ты мой!..

Пятки начало припекать. Это накалялось дно его ловушки. Серафим застонал и равнодушно подумал, что, наверное, именно так и становятся угарниками. Ничего! Он будет хорошим угарником. Он не станет никого обижать…

– Уходи! – закричал он из последних сил. – Дядя Гордей, я обещал ей! А ты обещал мне! Уходи. Мне совсем не больно… – добавил он шёпотом и закашлялся от рвущегося в глотку горького пепла.

Катюша долго не могла уснуть, плакала, звала Стешу. Пришлось дать ей отвар, чтобы успокоить. Марфа вышла из дома, когда внучка забылась тревожным сном, села на крыльце, посмотрела на непривычно звёздное небо. Наступила ночь, а с болота никто так и не вернулся. Означать это могло лишь одно – у неё не получилось. Она потеряла внучку, потеряла племянника и окончательно потеряла остатки надежды и души.

Если бы не спящая в доме Катюша, Марфа смирилась бы и ушла на болото, отдалась на волю Мари. Непокорная дочь отправилась бы туда, где ей самое место… Но Катюша приковывала её к дому и самой жизни чугунными цепями, держала, не отпускала. Марфа потёрла лицо ладонями и закрыла глаза, дав себе секундную передышку перед тем, как окончательно смириться с судьбой. А когда она открыла глаза, из тумана вышли двое. Сердце защемило, заныло так, что стало больно дышать. Пошатываясь, Марфа поднялась на ноги, спустилась с крыльца.

Всё-таки болото забрало не всех. Одного отпустило. Глупого, наивного мальчишку, ради которого пожертвовала собственной жизнью одна из её внучек. И этот мальчишка теперь до конца своих дней будет помнить ту, с которой ему больше не суждено быть вместе. Точно так же, как ей, Марфе, не суждено быть с тем, кто поддерживает, почти тащит на себе раненого Степана.

– Здравствуй, любимая! Это снова я.

Гордей улыбался, но улыбка его была вымученная. И причиной этой муки была не физическая боль. Марфа очень хорошо знала своего мужа, понимала его с полувзгляда. И то, что Гордей явился в человеческом обличье, говорило о многом. Множило Марфины печали…

– Серафим… – только и сказала она, – подныривая плечом под беспомощно болтающуюся руку Степана.

– И Серафим, и Стефания… Прости, любимая, я не смог уберечь наших детей.

– Ты и не мог, Гордей.

Вдвоём они затащили потерявшего сознание Степана на крыльцо. Порог распахнутой настежь двери светился в темноте ярче керосиновой лампы. Марфа виновато посмотрела на мужа. Да, она могла пригласить его в дом. Наверное, если бы у неё не было Кати, она бы так и сделала: позволила Гордею войти, а потом они вдвоём дождались бы рассвета, и для неё всё закончилось бы навсегда… Видит бог, она уже мечтала о таком исходе, но нельзя. Не все долги розданы, не все грехи замолены.

– Я подожду. – Гордей уселся на ступени, сказал едва слышно: – Как же хочется курить, кто бы знал…

Оказавшись в доме, Марфа не дала себе времени ни на раздумья, ни на терзания. Марь вернула ей одного из троих, и теперь только от неё, Марфы, зависело, выживет ли этот глупый мальчишка. Она действовала быстро, почти бездумно. Промыла рану, наложила чистую повязку, залила в горло Степану горький отвар. Он выпил его, не сопротивляясь и не морщась. В какой-то момент он пришёл в себя, посмотрел на Марфу глазами побитого щенка.

– Я не уберёг её, бабушка, – просипел с таким отчаянием в голосе, что собственные страдания показались Марфе ничтожными.

– Спи, – велела она, кладя ладонь на его горячий лоб. – Всё потом, Стёпочка. Всё потом…

Он послушно закрыл глаза. То ли и правда уснул, то ли провалился в благословенное беспамятство. Ей бы такую милость. Хоть бы денёк не думать, не помнить, не страдать. Но кто она такая, чтобы выбирать себе долю? Достаточно того, что она выбрала себе мужчину.