Небольшое болотное озерцо и в самом деле было недалеко. Если собрать все силы в кулак, если не идти, а бежать, у них может получиться.

– Стёпа, – сказал Серафим, мягко, но решительно забрав у него наполовину опустевшую бутыль. – Я знаю, что Стеша уже близко. Чтобы помочь ей, тебе нужно сделать последнее усилие. Хорошо?

Рыжая торфяная земля уже не шевелилась, а просыпалась вниз, в образующуюся в недрах торфяника яму. Словно в оседающую могилу. Очень скоро из этой могилы выберется первый мертвец…

– Хорошо, – прохрипел Степан и снова мотнул головой, пытаясь убрать волосы со лба. По его лицу катились крупные капли пота. Серафиму и самому было жарко, но это был совершенно иной жар. – Что мне делать?

– Беги. Просто беги вперёд, – сказал Серафим и легонько толкнул его в спину. – Впереди будет озеро, беги к нему, зайди в воду и жди.

– А ты?

– А я за тобой. Я скоро. Не теряй времени, Стёпа!

Он снова толкнул парня в спину.

Степан побежал. Медленно, пошатываясь из стороны в сторону, как дряхлый старик. Серафим вздохнул, развернулся спиной к болоту и спасению.

Из ямы появилась рука. Чёрная, обожжённая до кости рука. Длинные когти царапнули землю, и она просыпалась вниз рыжей трухой. Серафим выпрямился во весь рост, бутыль с водой прижал к груди.

Чудовище было одно. Пока только одно. Но кто знает, сколько их ещё готово пробудиться от сна и полезть из преисподней на божий свет! Ничего, он сдюжит! Он уже не маленький мальчик, который боится каждого шороха, каждого тёмного угла. Который, перед тем как лечь спать, заглядывает под кровать, чтобы убедиться, что там никого нет. Который вырезает обереги из кости и дерева для себя и своих друзей. Обереги от вот таких молчаливых, неживых и смертельно опасных чудовищ. Он сдюжит, потому что дал обещание тётушке и Стэфе.

Угарник выползал из своей норы, извиваясь, как дождевой червь, цепляясь руками, отталкиваясь ногами, скалясь страшным, полным дыма и искр ртом. А Серафим стоял, широко расставив ноги и повернувшись лицом к своему самому страшному детскому страху. Он ждал, пока угарник поднимется на ноги, осмотрится незрячими, чёрными-чёрными глазами, а потом кинется на него.

Угарника остановила не смелость и решимость Серафима, а нагревшаяся от жара торфяников болотная вода. Она зашипела, словно попала на раскалённую сковороду, но шипение её тут же потонуло в полном боли и муки крике. Угарник выл, клочьями сдирал с себя чёрную обожжённую шкуру, а зияющие раны, мешанина костей и дымящейся плоти, тут же зарастали новой плотью и новой кожей. Это было так страшно и так удивительно, что Серафим даже перестал дышать. Он стоял, не думая убегать или нападать. Он ждал, чем закончится это одновременно мучительное и чудесное превращение.

Когда превращение закончилось, по щекам Серафима катились слезы. Он помнил. Или вернее сказать, вспомнил того, кто стоял сейчас перед ним и смотрел на него изумлённым взглядом синих-синих глаз.

– Дядя… – Собственный голос казался Серафиму чужим и старым, словно жар, поселившийся у него внутри, выпалил и утробу. – Дядя Гордей?..

– Серафим?..

В синих-синих глазах человека нарождалось недоверчивое узнавание. Оно было даже сильнее боли, всё ещё терзавшей его плоть.

– Да, это я.

Теперь он понимал, почему тётушка никогда не рассказывала ему, что стало с дядей Гордеем. Почему лицо её делалось каменным и полным муки, стоило ему только завести этот разговор. Так было в детстве, когда Серафим ещё не боялся задавать вопросы. А потом он вырос, и воспоминания о дядюшке остались светлым образом в его памяти, как красочная иллюстрация из книги сказок, которую каждый вечер перед сном читала ему мама. Иногда мама читала сказки, а иногда непонятные взрослые рассказы, которые заставляли саму маму улыбаться, а Серафима слушать их с особым вниманием в попытке понять, что же в этих историях такого смешного. Он запомнил имя автора. Антон Палыч Чехов – вот как его звали! Серафим тогда был ещё очень мал и очень глуп, но дал себе твёрдое слово прочесть все-все рассказы этого Чехова. Когда-нибудь, когда станет взрослым и умным. Взрослым он стал, а умным, кажется, нет…

– Мальчик мой…

Человек сделал было шаг навстречу Серафиму, но растерянно замер. На лице его, теперь красивом и благородном, читалась мука. Только это была не та мука, которую он пережил несколько мгновений назад. Это было что-то иное. Не телесное, а душевное. Серафим, может, и не стал умным, но телесное от душевного отличал безошибочно.

– Всё хорошо, дядя Гордей, – сказал он, мысленно улыбаясь тому, что называет дядей мужчину, который выглядел вдвое моложе его самого. – Всё хорошо. Прости, что я сделал тебе больно.

– Серафим, это не ты, это я сделал тебе больно… – И снова эта непонятная душевная боль в его взгляде. – Нет мне за это прощения.

– Я не понимаю, дядя Гордей.

Он и в самом деле не понимал. Он просто радовался, что можно не бояться, а просто поговорить по-человечески. Может быть, дядя Гордей даже захочет помочь им со Степаном. Надо только ему объяснить.

И Серафим начал объяснять. Он говорил быстро и сбивчиво. Он спешил и потому, наверное, получалось не слишком понятно. Дядя Гордей слушал его внимательно. На его красивом лице больше не было боли, а одна лишь сосредоточенная решимость.