Лица у всех побледнели, осунулись. Мучил не столько голод, сколько жажда. Но как ни тяжело было, все же одно обстоятельство подбадривало и утешало всех: скважина заканчивалась бурением раньше, чем ожидали, - на месяц и два дня до срока. В такую страшную бурю бригада лицом в грязь не ударила. Все сознавали это, хотя об этом и не было сказано ни слова. Люди стойко переносили голод и жажду, они отвечали неизменным "нет" на предложение мастера Рамазана пойти соснуть хоть немного. Рамазану не было необходимости вести среди таких людей агитацию. Да и что мог сказать он Васильеву, Джамилю, Таиру, Лятифе? Не хуже самого Рамазана понимали они, где и для чего работают. И странное дело: за время бури ни Таир, ни другие ни разу не видели старого мастера хмурым или озабоченным, хотя и было от чего прийти в уныние. Рамазана будто подменили. Старик стал порывистым и быстрым, как сокол, простым и добродушным, как ребенок, и точно таким же, как родной отец Таира, шутником и балагуром. Перемена, происшедшая в нем, сперва показалась Таиру искусственной. Он думал, что Рамазан старается своим видом подбодрить людей. Но скоро убедился, что таков уж характер этого человека: чем напряженнее обстановка, тем бодрее и веселее чувствует он себя. И Таир вместе со всеми беспечно смеялся шуткам старика, забывая усталость.

После телефонного разговора с управляющим Лятифа вышла из культбудки. Обессилевшая девушка едва передвигала ноги, то и дело облизывала побледневшие и пересохшие губы. Она отозвала мастера Рамазана в сторону и передала ему о решении управляющего.

– Товарищ Кудрат во что бы то ни стало пришлет нам сегодня провизию...
– Больше у нее не было сил говорить.

Разаман потемнел.

– Уж не ты ли просила?

– Нет, уста, он сам так решил.

Старик видел, как страдали за эти дни люди, и у него сжималось сердце. Тем не менее, услышав эту весть, он недовольно покачал головой.

– Напрасно, дочь моя, напрасно...
– сказал он.
– Зачем допускать, чтобы из-за нас гибли люди?

Рамазану хотелось тут же позвонить Кудрату и отговорить его от посылки баркаса. Но вдруг в его душу закралось сомнение: а не позвонил ли кто-нибудь из бригады самовольно управляющему?... Может быть, из-за этого Кудрат и вынужден был принять такое опрометчивое решение и подвергнуть чью-то жизнь опасности?... Мастер строго обратился к девушке:

– Лятифа, может быть, кто-нибудь из ребят позвонил ему?

– Не думаю, уста. Я не видела.

Старый мастер решил открыто поговорить с людьми. Он приказал остановить механизмы и, когда гул ротора прекратился, подозвал всех к себе и попросил сесть.

– Видать, уста решил созвать собрание...
– заметил Таир, подходя вместе с Джамилем к Рамазану и усаживаясь подле него.

Рабочие, ни разу с начала бури не видавшие мастера хмурым, сразу почуяли что-то неладное и уставились на него недоумевающими глазами. Всем не терпелось узнать, что же его так огорчило.

– Ребята, - наконец заговорил Рамазан, - хотите, чтобы вам привезли еду?

Вопрос показался странным. Если есть возможность, почему бы не привезти? Уже целые сутки ни у кого не было во рту ни крошки хлеба, ни капли воды.

Васильев раньше всех понял, куда гнет Рамазан.

– Пусть везут, Рамазан Искандерович, - отозвался он.
– Конечно, пусть везут... Посмотри, как все побледнели!.. Гейдар вдвоем с Гришей уже не могут поднять одну трубу. Джамилю щепки кажутся ломтями хлеба. Таир уже не отличает моря от тучи...

Все рассмеялись, но Рамазан и сам Васильев оставались серьезными.

– Я не шучу, ребята. Шторм точно такой же, как и три дня назад. Может быть, даже усилился... Пусть везут. Кто его знает, когда он кончится?

– А что, если приостановить работу?

Мастер не поднял головы, - Гейдара он узнал по голосу. Старый мастер скорее согласился бы потребовать с риском для жизни некоторых людей привезти продукты, чем идти на поражение в соревновании. Он окинул взглядом изможденные лица усталых, голодных рабочих и глубоко задумался.

В это время сквозь вой ветра послышался звук сирены. Вначале все подумали, что им померещилось. У кого хватило бы смелости в такой шторм подъехать к буровой? Но звук повторился еще и еще раз. Напрягая и без того острый слух, Таир посмотрел на море и среди огромных волн заметил еле видимый баркас; маленькое суденышко бросало свирепыми волнами, как щепку, но оно упорно продвигалось к буровой вышке. Таир, устремив широко раскрытые глаза на Рамазана, воскликнул:

– Уста, "Чапаев" плывет!

– "Чапаев", "Чапаев"!
– закричали все в один голос и высыпали к причалу.

Трудно было поверить глазам. В то время как крупные суда отстаивались в бухте, крепко пришвартовавшись к причалам, "Чапаев", борясь со стихией, все ближе и ближе подходил к буровой. Всем стало страшно за маленькое суденышко.

Когда между баркасом и буровой оставалось метров пятьдесят-шестьдесят, баркас вдруг исчез, словно накрытый огромной волной. Но, видимо, судно вела умелая рука. "Чапаев" снова взлетел на гребень волны и, делая резкий крен, подошел еще ближе. Столпившиеся на буровой люди уже ясно видели стоявшего на носу баркаса капитана и его помощника, смуглого матроса, крепко ухватившегося за колеса штурвала.