Наташа застыла и даже прислушалась: не трясется ли под ней пол.

— Зачем? — прошептала она, боясь, что даже голос вызовет разрушительный диссонанс в балках перекрытий.

— Адреналин, — спокойно пожал плечами Шершень. — Мы танцуем на вулкане, рыба моя.

— Да вы ненормальные!

— Да. А кто нормальный?

Против своей воли Наташа почувствовала, что ее желание быть причисленной к этому странному обществу растет.

Всю жизнь она была… странной. Училась плохо, в меру хулиганила, а, когда выросла, стала таскаться вместе с дворовой шпаной по подъездам, в обнимку с гитарой, горланя песни, в которых строчки налезали друг на друга, тараня видимым отсутствием смысла. Жизнь в последние школьные годы казалась чудесной, наполненной фрондерскими противоречиями, что невероятно огорчало мать, простую швею из задрипанного ателье, и бабушку, которая вышла на пенсию, но упорно тащила в дом копеечку, торгуя газетами и журналами. Каждый раз, когда Наташа вляпывалась в историю, они сокрушенно качали головами, пытались воспитывать ором и слезами, рассказывали соседям, что «с девкой беда». А Наташа жила, доказывая всем на свете, что протестует не с больной головы, а потому что — человек, и имеет на это право, вопреки молве и установленным правилам.

Жизнь вопреки.

Она отвлеклась от мыслей, потому что в коридорчике, отделявшего кухню от готических черных развалин затопало, завозилось, послышались сонные голоса, а потом на кухню в обнимку ввалились Миша и давешняя блондинка, лохматая, щуря глаза с размазанной тушью. Под ярким светом одинокой лампыНаташа разглядела ее лучше.

Блондиночка тоже была не так молода, как казалось на первый взгляд, и вчерашнее неверное освещение ее невероятно красило. Вблизи она выглядела не так, чтоб очень. Кожа в разгар лета казалась бледноватой, не очень чистой, грудь мала, а тоненькие ножки слегка кривоваты. Недостатков, впрочем, было не так много, чтобы опорочить ее в чьих-то глазах, к тому же на фоне ее дорогой, не вписывающейся в атмосферу революционного движения одежды, Наташино барахлишко выглядело бледно.

Впрочем, бледно не бледно, а в блондиночке чуялся высокий класс. Такие вещи Наташа чуяла интуитивно. Неброское шмотье девицы было фирменным, дорогим, цепочка на шее — явно белое золото, а то и платина, а небольшой камушек на пальчике сверкал хищным огнем бриллианта. Сразу видно, она тут по собственной воле, хотя могла бы позволить себе Европу или Америку с ее калифорнийскими пляжами. Сразу понятно, богатейка, чья-то дочка или подружка.

Нет. Подружка вряд ли тусила бы в компании Шершня. Дочка скорее… Еще и к Мишке клеится, стерва…

Рядом с блондинкой Миша выглядел лучше, чем рядом с Наташей. Это было понятно. Наташа вдруг подумала, что сама она в атмосферу черной квартиры вписывается лучше этих недобитых аристократов.

— Ты чего вскочила в такую рань? — удивился Миша.

— Ехать надо. Лариса беспокоится, и вообще…

Что «вообще», она сказать не успела. Оторвавшись от блондинки, Миша с жаром начал говорить.

— Да, Шершень, я тебе про нее вчера рассказывал. Это она круто выступила на отборе. Надо порыскать на You Tube может, кто слил видео, или в сюжете на Музыкальном выходило.

— А-а, — без особого интереса протянул Шершень. — Это, значит, она?

— Это, значит, я, — подтвердила Наташа.

— Она песни крутые пишет, — вмешался Миша. — Как раз для нас. Глубокие, со смыслом. Ты же на заказ можешь чего-нибудь написать?

— Не знаю, — осторожно ответила Наташа. — Наверное.

— Да сможешь, ясен перец. Спой вон ту, которую ты на отборе пела.

— У меня гитары нет.

— Фигня. Так спой, акапельно.

Наташа пожала плечами и запела, не особенно следя за интонациями и мелодией, однако слушали ее молча, и даже в чернильной тьме комнат вроде притихли. Когда она закончила, Миша восторженно сказал:

— Круто же, Шершень? Скажи, круто?

— Ничего особенного, — ревниво заметила блондинка, но было видно, что это она из вредности. — Набор слов, не более того.

— Мара, прекрати. Шершень, что скажешь?

Шершень сосредоточенно молчал, а потом спросил с интересом:

— Сама написала? Точно?

— Да, — кивнула Наташа.

— Талант. Ты это… Оставь телефончик. Есть у меня мысля одна умная, буду думать.

Она продиктовала номер и еще немного потопталась в кухне, надеясь, что Миша догадается ее проводить, но тот подсел к Шершню на соседний стул и начал втирать что-то мудреное. Блондиночка со странным именем Мара смотрела на Наташу, как на врага, и та, вздохнув, тихо поплелась к выходу, думая, что выглядит, как бомжиха, а ей еще через всю Москву ехать.

Удаляясь от скособоченного розового дома, Наташа грустно думала, что в следующий раз она может увидеть на его месте клумбу или фонтан, или банальный супермаркет со стоянкой. И от этих мыслей на душе неприятно царапало.

К дому Ларисы она добралась около восьми утра. Девчонки-соседки без проблем впустили внутрь, но посмотрели странновато, многозначительно хмыкая. На их переглядки Наташе было наплевать. Она мечтала вымыться и лечь спать, пусть даже рядом с подругой, хотя она еще по пути ежилась, представляя эти прикосновения к телу. Однако желание отдохнуть было сильнее.

«Завалюсь в постель, а там будь что будет», — отважно подумала она и открыла дверь комнаты.

Сбившееся одеяло открыло идиллическую картинку. Лариса лежала в кровати и спала. Рядом с ней на подушке покоилась растрепанная головка незнакомой девочки, посапывающей, как ребенок. Посреди комнаты, прямо на проходе многозначительно стоял пакет с жалкими остатками Наташиных вещичек.

В этот момент ей стало весело.

Она вынесла пакет в коридор, спокойно направилась в освободившуюся ванную, вымылась и переоделась. Под ошалелыми взглядами соседок преспокойно залезла в холодильник, сделала несколько бутербродов и стала жевать, дерзко глядя исподлобья, мол, только суньтесь.