— Приглашаешь что ли? — прищурилась она.

— А то, — хохотнул Миша. — Давай, давай, поднимайся. Нам с тобой надо стресс залить, а еще лучше — заесть. Жрать поди хочешь?

— Как волк.

Он встал и потянул ее за руки. Любопытствующих вокруг явно поубавилось, так что она уже не боялась косых взглядов. Впрочем, когда она их боялась?

Оторвавшись от скамейки, Наташа осторожно шагнула. Потом еще раз.

— Больно?

Было больно, но вполне терпимо. Она криво улыбнулась и с брезгливостью подцепила пальцем свою грязную футболку со следами бурой пыли. Как в такой по городу идти? Не говоря ни слова, Миша стянул с себя рубашку, оставшись голым по пояс.

— А ты как же? — заботливо поинтересовалась она. Миша отмахнулся.

— Там, куда мы идем, фэйс-контроль не нужен.

Шли медленно. Наташа мужественно терпела, и только в подземном переходе, где потребовалось преодолеть лестницу, зашипела от боли и, повернувшись боком, стала двигаться вниз по-крабьи, враскоряку. Миша аккуратно поддерживал ее под руку. Где-то на полпути Наташа остановилась.

Путь преграждал бомж. Самый обыкновенный, вонючий, в пальто с чужого плеча, подвязанным веревкой. Под пальто виднелись замурзанная тельняшка и драные джинсы. Рваные штанины были подвернуты, открывая синюшные ноги, втиснутые в ботинки, просившие каши. В грязной кепке, валяющейся на ступеньке, тускло поблескивали монеты. Маленькие заплывшие глазки бомжа смотрели на Наташу без всякого интереса. Беззубая пасть пережевывала что-то вроде хлебного мякиша. Тягучая волна смрада вокруг него расползалась в разные стороны, словно зловещий вирус.

— Па-а-адайте на хле-е-ебуше-е-е-ек! — прогундел бомж.

Обходить его по ступенькам, не имея возможности держаться за перила, было трудновато. Мгновенно оценив ситуацию, Миша нагнулся и скомандовал:

— Запрыгивай.

Наташа сомневалась недолго и мгновенно оседлала нового друга, мельком подумав, что если сейчас он ее не удержит, оба свалятся вниз и отобьют задницы. Однако худенький Миша на ощупь оказался жилистым и крепким, и даже не покачнулся.

— Держись крепче, — приказал он и бросился вперед рысью.

Она держалась и даже хохотала, до того безумным ей показался этот бег по подземному переходу. Наташа даже понукала его, пришпоривая пятками и вскрикивая:

— Но! Но! Но, лошадка!

Смотрелись они, конечно дико. Прохожие оборачивались с легким недоумением, но потом шли дальше, забыв про парочку молодых психов. В Москве и не такое увидишь. Ну, бегут двое, слепившись в одно целое, словно кентавр, так это вполне в порядке вещей.

Кожа Миши была горячей, приятной на ощупь, а от мягких волос приятно пахло дорогим парфюмом. На шее болталась цепочка, то ли из серебра, то ли из металла попроще, с небольшой свастикой, и постоянно била Наташу по рукам. На повороте их занесло, Наташа врезалась плечом в облицованную кафелем стену, но Миша быстро восстановил равновесие, а Наташа снова захихикала. От смеха ее все время кренило вбок, и она торопливо выравнивалась, чтобы не утянуть Мишу за собой.

Они пролетели весь подземный переход с хохотом и гиканьем, выскочив на другую улицу. Запыхавшийся Миша осторожно спустил Наташу вниз, а она все не отпускала рук, держась за его твердые плечи, впитывая запах кожи, пропитанной солнцем. И только когда стоять так было уже невозможно, она нехотя спросила:

— Далеко еще?

— Не особо, — сказал Миша и махнул рукой куда-то вперед. — Вон, видишь тот розовый дом?

Никакого розового дома на залитой солнцем улице Наташа не увидела, но на всякий случай кивнула.

— Дойдешь?

— Дойду, — храбро ответила она.

Квартира, куда они пришли, была странной. Наташа никогда таких не видела, оттого вертела головой в легком изумлении, стараясь не упустить ни одной детали.

Грохот музыки она услышала еще на подходе и невольно удивилась, почему никто не возмущается. Вот в родном Екатеринбурге соседи сразу звонили в полицию, стоило вечером сделать звук погромче, а тут, похоже, никому не было дела. Дверь, потертая, старая, была приоткрыта. Миша потянул за ручку, выпуская децибелы синтетического воя наружу. Наташа вошла внутрь, заморгала, стараясь привыкнуть к темноте, в которую, как оказалось, погружено все пространство. И даже небольшое бра в прихожей горело как-то испугано, словно умирая во мраке.

Прикольно!

Прямо из узкого коридорчика входящие проходили в громадное пространство, практически полностью лишенное межкомнатных перегородок. Неведомый архитектор снес их, оставив только подпирающие потолок столбы, отчего грохот музыки, льющийся из дорогой стереосистемы, разносился во все стороны без малейших преград. Стены и потолок здесь были выкрашены в черный цвет, что придавало помещению оттенок легкой инфернальности. Бьющие через пыльные стекла солнечные лучи эффект не только не рассеивали, но даже усиливали, отчего комната казалась немного зловещей, но страшно не было нисколько. Наоборот.

Голые стены украшали плакаты, на которых хмурили брови Фидель Кастро и Че Гевара, соседствующие почему-то с Мадонной и Леди Гагой, которой кто-то очень остроумный пририсовал маркером гитлеровские усы и фингал. Между ними торчал плоский, как блин, телевизор, на котором высоко поднимали ноги голенастые модели. На стене напротив все пространство занимал громадный постер, на котором город сносил ядерный взрыв. Марина увидела на нем даже бегущих в панике, заживо сгорающих людей, и это показалось жутковатым и завораживающим.