Пахомов приблизился. До недостройки было шагов двадцать, понизу она заросла кустами и молоденькими осинами. На маленькой полянке горел костёр, сложенный из ящиков для бутылок; трое каких-то пацанов выковыривали из аккумуляторной решётки свинцовые костяшки и бросали их в жестяную банку. Кругом валялись обломки шифера.

Грищук был в школьной форме, но весь расхристанный, грязный, без галстука; на нарукавной эмблеме его поверх раскрытой книги красовались череп и кости, нарисованные ручкой.

– Ну подойди сюда, - дружелюбно сказал он Пахомову.

Тот сошёл с дороги, протопал к нему меж луж, держась за лямки ранца.

– Чо, из школы чешешь?
– спросил Грищук.

– Ну.

– Чо там, в школе?

Пахомов пожал плечами.

– Конкурс идёт, чтоб в Болгарию поехать.

– А ты чо?

– Проиграл.

Грищук заржал.

– Ты чо, думал, такому чухану как ты путёвку дадут?

Пахомов опустил глаза.

– Ты ж - придурок, - продолжал Грищук.

– Сам ты - придурок, - тихо сказал Пахомов.

– Чё? Повтори!

– Ничё...

Грищук подступил к нему вплотную.

– Это ты Маргарите растрепал, что я директору про бомбу звонил?

– Ничего я не трепал.

– Из-за тебя, урода, меня отец чуть не убил.

"И правильно сделал", - подумал Пахомов.

– Я не говорил, - произнёс он, пряча глаза.

Грищук сделал шаг вперёд, и Пахомов попятился.

– Чего ссышь-то?
– ухмыльнулся Грищук.

– Ничего я не ссу...

Грищук вдруг ухватил его за шею и попытался провести удушающий приём. У него не получилось, Володька сумел выскользнуть, но когда он развернулся, чтобы дать стрекача, Грищук поймал его за ранец и дёрнул на себя. Пахомов повалился навзничь, больно ударившись ладонями о мёрзлую землю.

– Дурак, что ли?
– выкрикнул он, барахтаясь, как черепаха на панцире.

– Ща тебе, стукачу, плохо будет.

Кто-то из Грищукских дружков крикнул ему со смехом:

– Чо, помочь?

– Отвянь, - сказал Грищук, выдёргивая из-под Пахомова ранец.

– Отдай!
– завопил Володька, вскакивая на ноги.

Грищук вытряхнул из ранца тетради и учебники, оттолкнул Пахомова.

– По роже получишь, козёл.

Он поднял одну тетрадку.

– Лови, пацаны!

Пахомову опалило нутро. Сейчас эти сволочи сожгут все тетради, а там, между прочим, домашние задания! Маргарита его прибьёт.

– Я... я родителям скажу!
– завопил Володька.

– Да беги прям щас, плакса!

Но жечь его тетради не стали, придумали кое-что похуже: принялись малевать в них мерзопакостные рисунки. Грищук попытался сорвать с Володьки галстук, но Пахомов вцепился в галстук намертво.

– А ну снял быстро!
– приказал Грищук, дёргая за колышущиеся алые концы.

– Не дам!
– кричал Пахомов, вырываясь.

Сзади подбежал один из дружков Грищука, схватил Володьку за локти.

– Снимай, Серый!

Грищук быстро развязал Пахомовский галстук, сунул ему под нос:

– А ну плюй.

Володька, отшатнувшись, замотал головой.

– Плюй, козёл!

У Володька выступили слёзы. Герой из него был никудышный. Казалос бы вот - самое время для подвига: злодеи схватили пионера и пытают его. Сколько раз он читал об этом! А когда самого припёрло, раскис как девка.

– Плюй, сука, - процедил Грищук, возя галстуком ему по носу.
– Будешь знать, как стучать, урод. Плюй, ну!

– Не буду!
– взвизгнул Пахомов и заревел.

– Тьфу, баба, - с презрением произнёс Грищук. Он запихнул галстук Пахомову в карман брюк.
– Свободен, стукач. Забирай своё барахло и вали отсюда. А заложишь ещё раз Маргарите - тебе не жить, понял?

Пахомов, пребывая в прострации, начал собирать раскиданные повсюду учебники и тетради.

– Вон, там ещё забыл!
– потешались Грищуковские дружки.

"Ублюдки, сволочи!
– мысленно ругался Володька.
– Обязательно скажу Маргарите, чтоб тебя из школы выгнали, гниду. Думаешь, самый крутой здесь? Посадят в тюрьму - будешь знать".

На прощание Грищук дал ему хорошего пинка под зад.

– Двигай граблями, чушок!

Пахомов не помнил, как добрался до дома. Войдя в квартиру, он прошлёпал в детскую, упал на диван и громко разрыдался. Долго лежал, причитая вслух, потом всё же заставил себя подняться. Вытащил испоганенный галстук из кармана, развернул его, посмотрел на впитавшийся в алую материю плевок Грищука. Едва заметное тёмное пятнышко, никто и внимания не обратит. Но разве в этом дело? Мучило осквернение святыни, надругательство над неприкосновенным - будто кто-то взял и выдрал страницу из "Юного техника", где напечатали "Подземную лодку" Булычёва, чтоб подтереть себе зад. Непредставимо и мерзко! Как объяснить матери, что случилось с галстуком? Ведь тогда придётся рассказать и про своё унижение на стройке. Какой ужасный, тяжёлый, жуткий день! Самый худший день в его жизни. И поделиться не с кем. Как же всё плохо, как плохо! Да ещё этот проваленный конкурс... Хоть ложись и помирай.