— Мне кажется, мы совершили глупость.

Клинт закрыл глаза, его не отпустило, ему всё ещё было до невозможности хорошо, но он видел перед собой уже не Ванду. Лору. Она косилась на него угрюмым взглядом, поникшая и печальная, и сердце сжалось до микроскопических размеров, готовое лопнуть от сознания того, что он только что натворил.

Клинт приподнялся на мокрых простынях, невидящим взглядом скользя по комнате Ванды. Глаза как назло зацепились за её малиновый дневник, ослепили. Дышать стало труднее, когда воображаемая Лора свернулась калачиком и зарыдала. Бартон обернулся, Ванда смотрела на него со смесью ужаса и раскаяния, а он ощупывал её взглядом, пытаясь запомнить изгибы молодого тела, тяжесть девичьей груди, вкус, оставшийся на языке, пока Лора не залепила ему пощёчину. Ванда молча плакала, и слёзы вины стекали у неё по подбородку, путаясь в складках натягиваемых на грудь простыней.

Клинт долго смотрел перед собой, тупо разглядывая разбросанные по комнате вещи, чувствовал голой спиной прожигающий взгляд Ванды, ощущал её тепло на своих руках и не только на руках. И очень сильно хотелось отмотать время на несколько минут назад, когда в голове то ли уже, а то ли всё ещё не было Лоры.

— Мне так жаль, — прошептала Ванда.

Честно говоря, Клинт не расслышал, он судорожно собирал вещи, пытаясь на неё не смотреть. Потому что в голове царил полный сумбур, и невнятные слова он разгадал лишь когда выбежал из чужой комнаты. Открытая детская немым укором проводила его дальше по коридору.

***

Клинт дотянул до последнего.

Сидел в гостевом домике, до умопомрачения попивая пиво, изредка вырубаясь от усталости. Долго ходил из угла в угол, считая шаги, крутя в голове свадебную церемонию, словно вечно заедающуюся старую кассету. Счастливое лицо Лоры в его воображение медленно угасало, становилось зловеще хмурым, будто в фильмах ужасов.

Клинту было жутко стыдно перед женой, чувство вины жгло, пожирая, раздирая изнутри. Дышать с каждой мыслью было труднее, но он хватал губами духоту, ища в ней спасения. Если Лора, не дай бог, узнает… Бартон даже боялся это представить. Это убьёт её, разрушит их жизни, крепкий брак, сломает детей. Клинт в ужасе метался по комнатам, не веря в то, что натворил, захлёбываясь в кошмаре, ставшем явью.

Он считал, что брак — это в первую очередь уважение, уважение равносильно верности. А значит, никаких измен, одна лишь преданность. Он ни то, что на других девушек за все годы брака не заглядывался, он даже мысли завести отношения на стороне не допускал. Клинт был абсолютно искренен в помыслах и совесть его была чиста, как пресная вода, несколько раз отфильтрованная.

Стыдно было перед Вандой за то, что воспользовался её чувствами, растворился в её нежности, позволив утянуть себя на дно. Она доверилась ему, наверное, вообразила себе что-то долговечное, а он просто… Просто взял и переспал с ней, верной и преданной, зная, что не может дать ей ничего взамен. Ни стабильных отношений, ни ответных чувств, ни счастья. То, что между ними произошло, было словно помутнением рассудка. В тот миг для Клинта существовала только Ванда, ни о какой Лоре он не думал, она была где-то на периферии сознания, бледная, невидимая. Несуществующая.

Бартон ненавидел себя за содеянное, корил, буквально с ума сходил, тенью скользя по домику, превращаясь в ничтожество. Было так тошно, что зубы сводило от боли. В голове всё перемешалось: Лора, Ванда, сплелись в клубок, обе душили.

Утро сменило ночь, наступил день, медленно переполз в вечер, скатываясь в очередную ночь. Видеть Ванду не хотелось, он даже представить не мог, что она себе там надумала. Чего от него ждёт, что от него требуется. Удовольствие было сиюминутным, оставляло лишь приятные воспоминания и жар в животе, а также боль, раскаяние, вину и тревогу. Слишком неравносильный обмен.

Ночь превратилась в утро, ухнула в день, еле дышащим вечером свалилась ему на плохо соображающую голову. Разговор Клинт оттянул до последнего.

Ванда собирала вещи. Швыряла одежду прямо в чемодан, даже не пытаясь уложить всё аккуратно, чтобы не помялось. Было похоже на судорожное наваждение. Движения её были отрывистые, резкие, её трясло. Клинт с тяжёлым сердцем наблюдал за ней, впервые с той ночи посетив собственный дом, за это время ставшим чуждым. Пустые комнаты угрожающе скалили беззубые рты, тишина давила. Клинт жутко соскучился по детям, по их гомону и топоту по скрипящим половицам. Не знал, скучал ли по Лоре: вина заглушила все чувства.

— Надо было сразу уехать!

Ванда заметила его, вздрогнула, затравленным взглядом глядя куда-то ему за спину. Отступила вглубь спальни, будто пыталась исчезнуть. Её бледные щёки покрыл румянец.

— Надо было сразу это сделать, а не слушать твои глупые отмазки! — её голос звенел истерикой на грани срыва.

Губы её тряслись, а Клинт смотрел на них и вспоминал, как он их целовал, какими сладкими они были на вкус. Отвернулся, стараясь на Ванду даже не смотреть, с трудом вошёл в её комнату, сел на кровать, мешая ей складывать вещи. Она не подходила к нему, даже отошла на несколько шагов, съёжилась, не решаясь на него посмотреть. Так и сидели, оба поникшие, оглушённые, растерянные. Клинт не знал, с чего начать, Ванда не знала, как дать понять, что она сожалеет.

— Я должен ехать. Надо забрать Лору и детей из аэропорта.

Ванда физически не могла слышать имя его жены, у неё внутри всё судорогой сводило, когда перед глазами вновь всплывал её образ. То, что они сотворили, таких мук не стоило. Но уже не отвертеться.

— Пьетро бы не одобрил, что я с тобой спал.

Клинт поднял на Ванду глаза, и её затошнило, когда она увидела в них нечеловеческую скорбь.

— Я уеду.

Что-то изменилось в нём при этих словах, он напрягся, будто внутри обрадовался этому, но что-то мешало ему ответить согласием. Ванда стояла в ожидании, не ответа, а дальнейших указаний. Хотелось замести следы, закопать проблемы, чтобы об этом никто никогда не догадался, но что делать, она не знала.