Есть путь, по которому пойдёт эта земля в реальной истории. Земских прижмут, первый епископ Смоленский Мануил — умрёт от старости, князь Роман, заходясь в своём благочестии, будет и дальше продвигать и поддерживать церковников. Но это будут уже другие люди. Любители мягко спать и сладко есть.

Наследующие Роману его братья будут слишком заняты своими военно-политическими играми. Будут дожимать, временами — кроваво, местное земство. При полной поддержке и с благословения церкви. И через полвека лживость и ложность местного священничества вызовет появление человека, которого много позднее назовут Смоленским Савонаролой — преподобного Авраамия Смоленского.

Люди — разные. И хотят — разного и по-разному. Искусство правителя — в установлении баланса, в усилении общего и уменьшении разделяющего. И — в смещении точки равновесия туда, где «хорошо». «Хорошо» — в его системе ценностей.

«Баланс» — всегда понятие временное. Его надо «поддерживать», «восстанавливать»…

Мономах строил в Киеве «политическую треногу» из киевских бояр, княжьей дружины и чёрных клобуков. Со временем она развалилась в пользу боярства.

Ростик городил в Смоленске другую «треногу»: князь, епископ, земство. Эта заваливалась в пользу церковников.

А потом придёт Батый, и все эти хитрости, интриги, планы, помыслы и домыслы, подвиги и страсти… станут пылью под копытами ханского коня…

— Понял. Подробности?

Кравчий внимательно меня разглядывал. Пристально, недоверчиво. Что я ему — червонец, чтобы на мне «ленина» выглядывать?

Он не сказал ничего конкретного: «лекция об общем положении». Никаких инструкций, команд, целей. Опасается подслушивания? Проверяет мою сообразительность? Что я — «понял»?

Ольбега — украли. И, вероятно, убьют. Предложен обмен — «баш на баш». «Башку» на «башку»? Имя «обмениваемого» названо — Судислав. Указана причина: княжий ублюдок с возможными претензиями.

Он ни слова о убийстве младенца не сказал — значит, и мне не следует… уточнять.

Демьян покрутил головой, хмыкнул…

— Как-то ты это… легко. Грех на душу взять… серденько не трепещет?

— Не-а. Да ты, верно, прозвище моё слышал. «Зверь Лютый».

— Наслышан… Как-то не верилось: особого зверства от тебя вроде не было, на вид не страхолюден… Лады. Сочельник пришёл. По городу ряженые ездят. Вот с таким поездом к Боняте на подворье и въедешь. Оденешься ряженым. Бабой. Сможешь пройти и во внутренние покои на женскую половину. Тебе ведь не впервой бабёнкой скакать? Вон, в Поречье, что на Гобзе, сыграл же гулящую «прости господи». Двух мужей добрых до смерти ухайдокал. Так?

Факеншит! И это он знает! А ведь на месте только один труп оставался… Этого эпизода, при правильной аранжировке в дружелюбном к стороне обвинения суде…

— Говори-говори. Рассказывай.

— А ты не торопи. Спрошено — отвечай.

Опять на лице маска едва сдерживаемой злобы. Или это не маска? Ещё пощёчина будет?

Идёт проверка на прогиб, тренировка подчинения, уточнение послушания. Мне «указывают место». А я — не соответствую. Я постоянно прокалываюсь, выхожу из образа. Слишком умный, слишком сосредоточенный, слишком деловой.

Впрочем, хладнокровный убийца невинного дитяти и не должен быть рыдающим слизняком. Если я — слизь, то и дело мне не поручат. Тогда — смерть. Надо аккуратненько, по лезвию ножа. И помнить: мне с ним спориться… когда за стенкой дыба наготове стоит…

— Муж добрый — один был. Второй — пащенок-недоносок. Мерзкое насекомое.

Посидел, сверля меня взглядом. Я старательно испугался, сыграл скрываемый страх. Едва прикрытый тонкой оболочкой расползающейся под его пристальным тяжёлым взглядом моей глупой подростковой дерзости. Взглянул, испугался, глаза опустил, губками задрожал… Были бы руки свободны — пальчиком земельку поковырял. Вздохнул тяжело, смелости набираясь:

— А как? Ну, каким способом? Ну… того…

Кажется, он не ожидал. Подумал, поморщился — отбросил какой-то вариант.

— Да как хочешь. Ты ж по недоноскам мастер. И сам — ублюдок. Хе-хе… Но — чтобы насовсем. Там, наверняка… служанки будут. Их — тоже. Чтобы не помешали и не опознали.

— А… ну… ясненько… Как уходить-то? Со двора-то…

— Спокойно. Не ссы. Вышел и — в свою усадьбу. И затих. Пока не позову.

— А здесь как?

— А никак. Нет тебя здесь. Вывел я Ваньку Рябину нынче по утру за ворота да пинка приладил. Стража да зеваки многие — видели. А как Рождество кончится — пошлю гонца. Чтобы тебя снова в службу взять.