шкафчиков позабытые вещи, а Папаша Тони и Анжело помогали Люсии

переносить пожитки в трейлер, где Сантелли жили во время гастролей.

– Забавно, – сражаясь с завязками защиты на запястье, Марио оглядел

пустынный зал. – Теперь здесь никого не будет до следующей зимы. Разве что

Барбара зайдет поработать на станке, или Клэй приведет приятелей поиграть

на трамплине… А так, мы словно упаковали это место и забрали с собой.

Томми робко улыбнулся. Он прекрасно знал, что Марио имеет в виду. В свой

первый день здесь Томми ощутил, что тут – в пустой холодной комнате – лежит

сердце дома, и Марио тоже это говорил, показывая слова старого Марио ди

Санталис на стене. Но теперь Томми понимал, что оно вовсе не на стене. Сердце

дома было в нем. В них всех. Он начал было говорить об этом, но запнулся и с

трудом сглотнул. Нужных слов не хватало, а если бы они и были, то все равно

выглядели бы банальными. Марио стоял рядом в носках, ленивый и

улыбающийся. Улыбка, зарождаясь в глазах, озаряла все лицо.

В эту секунду Томми буквально разрывался от наплыва чувств. Он был одним из

них. Он принадлежал к семье. Казалось, вся его жизнь изливалась сейчас в

страсть, яростнее, чище и сильнее которой он не знал и едва ли когда-нибудь

познает снова. Опять подняв глаза, Томми тоже улыбнулся, переполненный

счастьем. Ему очень хотелось что-нибудь сказать. Просто чтобы Марио понял, что он чувствует. Но выразить подобные чувства Томми не умел.

– Мы будем давать представление, как Джонни и Стел? – спросил он вместо

этого.

– Конечно. Как всегда.

– Куда пошел Джо?

– За купонами на бензин. Мы собирали их всю зиму, но лишние не помешают. Ты

же знаешь Папашу Тони… он не станет ничего покупать на черном рынке. Джо

вот так приобрел немного, и я думал, Папаша его на клочки порвет.

Воцарилась тишина.

– На самом деле, – начал Марио, – не стоило Анжело так наскакивать на Люсию с

этими костюмами. Знаешь, мы с Джонни не особенно ладим, но я готов простить

ему практически все за то, что он сделал для Люсии в этом году. Пригласил ее

поработать с ним – не Папашу, не Анжело, а именно ее. Порой Джонни ведет

себя как полный мудак, но он может быть чертовски славным.

– Я думал, Люсии все это страшно надоело, – заметил Томми.

– Она и тебя облапошила? – Марио нежно улыбнулся. – Да она в лепешку

разобьется, чтобы номер получился хорошим. Вот почему поступок Джока был

таким достойным. Он ушел из семьи, прикидывается, будто ему на всех

наплевать, но он единственный из нас, у кого хватило любезности на такой ход.

Люсия была величайшей, ты знаешь. И она об этом помнит, пусть даже и делает

вид, будто в голове у нее нет ничего, кроме опасений, как бы спагетти не остыло.

Марио прислонился к стене.

– Я помню день, когда до Люсии в полной мере дошло, что она больше никогда не

будет летать. Она не вылезала из больниц… гипс, операции, всякая фигня… Но

постепенно чудесным образом выздоровела. Притом что доктора в один голос

предрекали ей инвалидность на весь остаток жизни. Но ей стало лучше, она

вышла на манеж и даже репетировала с нами пару недель. Мы все видели, что

плечи задают ей жару, но она никогда не жаловалась. Иногда уходила наверх и

плакала, но вслух ничего не говорила. А однажды спустилась и спросила: «Все

плохо, Папаша?». Тот только качнул головой и ответил: «Шея твоя, cara». А она

возразила, что нет, шея как раз нас всех. И добавила: «А в этом году в номере все

трое детей». А потом – чтоб мне провалиться, Том! – я единственный раз в жизни

услышал, как моя мать выругалась. Она сказала: «Черт подери, я с таким же

успехом могла бы быть на костылях. За что мне все это?». Потом она вышла из

зала, и следующие три года ноги ее на паркете не было. Только в последние пару

лет она начала приходить посмотреть на детей. Всегда молча, без жалоб.

Только по мне, так уж лучше бы она жаловалась – нам было бы легче.

Марио со вздохом выпрямился.