очень счастлива. И Люсия тоже. Пожалуйста, cara, иди в постель.

Люсия положила ладонь на ссохшееся запястье старушки, но та отдернула руку.

– Нет, Карла! – сурово заявила она. – Говорю же тебе… non m’inganni… для этого

Люсия слишком походит на меня. Говорю тебе, дитя несчастно, несчастно, она не

может оставаться здесь со мной и сидеть с ребенком, когда сердце ее с другими.

В наши дни было иначе! Девушки возвращались на работу через месяц после

родов, а перед следующими работали до тех пор, пока могли! Но этот Мэттью, этот ее муж, он americano, он не понимает! Он трясется над ней каждую минуту и

если снова будет настаивать…

– Прекрати! – вскрикнула Люсия. – Перестань! Закрой рот… Закрой рот и оставь

меня в покое! Пошла к черту, старая ведьма!

Томми выдохнул. Он никогда не слышал, чтобы старушке возражали. Как не

слышал, чтобы тихий голос Люсии взвивался в крике. С неожиданным гневом

Люсия обернулась к Томми.

– Уходи, – прошипела она сквозь зубы. – Убирайся! Иди наверх! Я сама разберусь!

Затем она с усилием разжала кулаки, медленно втянула воздух и облизнула

губы.

– Прости. Я устала. Иногда все это действует мне на нервы.

И хотя улыбка ее была доброй, Томми снова заметил морщины, прорезавшие ее

лицо. Разворачиваясь уходить, он увидел, как Люсия, подав старушке руку, осторожно идет к дверям, и удивился ее самоконтролю.

Медленно поднявшись по лестнице спящего дома, Томми закрыл за собой дверь

и попытался вспомнить прошедший день. Но увидел лишь умирающее пламя на

горизонте, уходящий сон и безнадежную тоску в усталых глазах Марио.

ГЛАВА 12

Март подходил к концу, дом Сантелли стоял пустой и тихий. Ежедневная рутина

уже не отнимала столько времени, номер был готов, тренировки превратились в

беглые прогоны.

Томми начал чувствовать странное беспокойство, хотя уже отточил все простые

трюки, которые ему позволили делать в этом году, и мог бы последовать примеру

остальных – отдыхать и наслаждаться весенним солнцем. Недалек был час, когда артисты отправятся на зимнюю стоянку и проведут там около недели – в

лихорадочной суете постановки номеров, генеральных репетиций и выборе

прочих своих обязанностей.

Безделье утомляло все больше. В школе Томми был одиночкой, белой вороной, тенью среди других учеников. Он отвечал в классе, готовил домашние задания и

даже порой задерживался выпить колы и полистать журналы с

одноклассниками. И все же его преследовало ощущение нереальности. Иногда

на ум приходил старый вопрос из раннего детства: выключают ли на зиму и

зрителей? Ответ наверняка был положительный, потому что, находясь среди

остальных, Томми чувствовал, будто вокруг пусто. Более того, его самого тоже не

было. Осталось лишь одно место, где он существовал по-настоящему, – зал.

Только здесь Томми знал, кто он и что делает, и работал до изнеможения. В

конце концов даже перфекционист Марио резко спросил, что именно в слове

«хватит» ему непонятно.

Весенние дни летели прочь с календаря, внутреннее напряжение нарастало.

Томми скучал по Джонни с его громким голосом и неувядаемым жизнелюбием, скучал по Стелле, скучал даже по Лисс и ее шумному ребенку. И когда мальчику

казалось уже, что он взорвется, если останется в неподвижности, он

отправлялся вниз и выплескивал энергию на трамплине, яростно повторяя

старые упражнения.

Однажды Люсия позвала его в швейную мастерскую, обмерила и показала

наброски костюма. Томми всю жизнь носил затейливые наряды и всегда любил с

ними возиться, но костюм для его первого сезона в качестве воздушного

гимнаста был все-таки особенным.

В номере Сантелли главный артист традиционно носил золотое. Долгие годы

этой прерогативой владел Папаша Тони, но в последний год в центр решили

поставить Марио и обрядить в золотое его: золотые трико, золотой верх, золотые блестки. Однако Люсия, поглядев на Марио и Томми во время трюка на

двойной трапеции, настаивала на том, чтобы одеть обоих одинаково. Спор

длился почти неделю, а потом Анжело удивил Папашу Тони, серьезно обидел