разговоры не нравятся. И Лу бы не понравились. И Папаше…

– Нет, Марио, серьезно, – настаивал Томми.

Марио перестал ухмыляться.

– Ладно, если серьезно, я давно решил – еще до того, как начал работать над

тройным сальто – что буду учиться, как Барни Парриш, без лонжи. Решил, что чем

больше раз упаду, тем лучше научусь справляться с падениями без особого

вреда для себя. Мы с Анжело много спорили по этому вопросу.

– Я думал, что он свихнулся, – добавил Анжело. – Но это сработало.

Марио кивнул.

– Я свалился, должно быть, пару тысяч раз. Наверное, мог бы и без сетки упасть и

не убиться, – он постучал по косяку. – Стукну по дереву. Хотя пробовать, конечно, не собираюсь.

Анжело, потянувшись, расстегнул манжету на длинном рукаве рубашки Марио и

закатал его. Тронул красную отметину на локте.

– Но пара таких штук на тебе есть всегда. Когда-нибудь заработаешь инфекцию

и будешь знать. Я уже не говорю, что это жутко больно.

Марио, пожав плечами, потянул рукав обратно.

– Ой-ой-ой! Да ты хуже Люсии! Я их вообще не замечаю. Это Клео нам когда-то

говорила про возможность сломать шею?

– Не Клео, – возразил Анжело, – а Барни Парриш. Он говорил, что каждый, кто

хочет стать воздушным гимнастом, должен философски относиться к

вероятности сломать шею.

– Ну нет, – протянул Марио. – Я человек ограниченный, и у меня насчет ломания

шеи предубеждение. Даже, можно сказать, нетерпимость. Так что я решил, что

лучше бы мне войти в чертовски хорошие… извини, Барб… хорошие отношения с

сеткой. Для того она, в конце концов, и повешена. И это дает результаты.

Спросите Томми. Я учил его летать без лонжи. И он не делал и половины тех

падений, которые обычно встречаются у начинающих.

– Но как ты падаешь и не ранишься? – не отставал Томми.

Марио пожал плечами.

– Так же, как ты. Или любой другой. Инстинкт, наверное. Когда я начинаю третий

оборот, то внутри что-то щелкает – да или нет. Если нет, я даже не пытаюсь

тянуться к Анжело. Обнаруживаю, что уже перевернулся и готов падать.

– Неплохой инстинкт, – заметил Анжело. – Из тебя бы вышел хороший каскадер.

Зимой я много работаю в «Уорлд Филмз». Мог бы и тебя пристроить. Знаю, что

тебе такое не нравится, но это все-таки заработок. К тому же гораздо более

мужская работа, чем это бабское кривляние в балетной школе.

Марио явно разозлился: плечи его напряглись – но сумел выдавить улыбку.

– Нет уж. Это не для меня. Говорю же, у меня предубеждение насчет ломания

шеи… в любых местах, кроме центрального манежа. Все, Анжело, нам пора

готовиться к выступлению.

Ночью Томми долго лежал без сна. Перед глазами продолжали вставать

картинки с генеральной репетиции. Марио, одновременно расслабленный и

собранный, ступающий позади него на мостик. Его собственный первый кач и

неожиданное понимание – за секунду до того, как отпустить перекладину – что

за ним наблюдает аудитория, гораздо более критичная и требовательная, нежели та, с которой предстоит столкнуться в туре.

Напряженный Марио, подающий Анжело сигнал к тройному сальто. Внезапно

наступившая тишина – все тише, тише, тише, пока в зале не осталось иных звуков, кроме поскрипывания строп. Трапеция, взмывающая все выше, полет, переворот и

тяжелое падение. Вопль Люсии, оборвавшийся на середине – крик истинного

ужаса. Лицо Марио, выбирающегося из сетки – обозленное и задумчивое

попеременно.

Позже, когда они спускались, Томми шепнул:

– Сочувствую, что не вышло.

Но Марио улыбнулся.

– Ничего. Я уже понял, что сделал неправильно.

Позже семья столпилась вокруг них с объятиями и поздравлениями. Барбара

порывисто обхватила Томми за плечи и поцеловала. При воспоминании об

удивленном взгляде Люсии у него снова загорелись уши. А тогда он оттолкнул

Барбару, пробормотав: «Ну, завязывай с этими нежностями…»

У каждого нашлись добрые слова. Глаза Папаши Тони сияли, пусть все, что он

сказал, было: «Что ж, в этом году ты не посрамишь доброе имя Сантелли».

Анжело, стиснув Томми в медвежьих объятиях, сердечно проговорил: «Славная