Шрифт:
– Лара... вам не холодно?
– Холодно. Но с вами сейчас теплее.
Я глажу ее спину. Она приникает ближе. И, наконец, я нахожу ее губы и целую ее. Мне хочется видеть ее лицо, но я угадываю ее черты интуитивно. Она улыбается, и я целую ее улыбку.
– Вы же сказали, что вам спокойно, и вы ничего не хотите, – напоминаю я.
– Я передумала.
Теперь и она целует меня, развязывает пояс и стаскивает с меня халат.
– Вы же от меня прятались! – напоминаю я давнюю обиду.
– Я не хотела... влюбляться в вас. Вы мне показались шикарным и резким. Это опасное сочетание.
– Но я не такой.
– И я не такая, – роняет она между поцелуями.
Но уже слишком горячо. Я не хочу давать ей никаких прав на себя. Наоборот, хочу получить все права на ее тело – хочу его присвоить.
Мне кажется, она ждала меня. А я ждал ее. Искал ее – и нашел. Она обвивает руками мою шею... выдыхает мое имя. Это ли не счастье?
Потом я снова обнимаю ее, но это уже совсем другие объятия. Ее тело – уже мое тело, ее дыхание – уже мое дыхание, ее сердце – уже мое сердце...
– Хорошо, что ты приехала в Москву из своей Молдовы и дождалась меня здесь, – говорю я.
Она вдруг приподнимается на локте и заглядывает мне в лицо.
– Мистер частный детектив, откуда у вас такая информация?
– О чем?
– О том, откуда я приехала.
– Читаю по твоей солнечной коже. Не угадал?
– И что вы еще обо мне угадали?
– Остальное – познается практически, – выкручиваюсь я.
Да, ночь удалась. Более того – жизнь удалась. Вива, Лара!
19. ВИШНИ
Утром она исчезает. У нее – обычный рабочий день. А я остаюсь один и никак не могу вернуться мыслями к делу Прохорова. Мысли рассеиваются. Сознание вдруг наполняется чем-то легким, невесомым, по-весеннему ароматным и солнечным. Если мысли складываются из слов-понятий, но вполне объяснимо, почему мысли закончились: слова рассыпались на солнечные блики.
Это любовь. Абсолютно уникальная любовь.
Абсолютная любовь.
Меня выплескивает в город, где все движется быстрее и радостнее. Кажется, весь мир переполнен осязаемым, весенним, благоухающим счастьем. И меня – волной этого счастья – заносит в компанию Семакова. Я представляюсь репортером агентства новостей и спрашиваю Эдиту Валерьевну. Не потребовав предъявить удостоверение, секретарша проводит меня к кабинету Эдиты. Мне чудится, что все вокруг поглощены, как и я, своим счастьем и не хотят отвлекаться в мою сторону.
Эдита тоже не отвлекается. Она делает мне пальцем знак «Тссссс!» и кивает на диванчик для посетителей в углу кабинета, а сама продолжает говорить по мобильному телефону. Потом, не прерывая разговор, поднимается из-за стола и, повернувшись ко мне спиной, подходит к окну.
За окнами разливается солнце. Она говорит что-то быстро, четко, приводя какие-то цифры. Эдита – высокая, с длинными гладким черными волосами. Она острая. У нее тонкие, острые черты лица, острые локти. Но в этой своей остроте и четкости цифр она безумно мила. Теперь она стоит ко мне в профиль, и я разглядываю ее фигуру, обтянутую коротким темным платьем с высоким воротником. На плечи накинут то ли шарф, то ли платок серо-синего цвета. Разговор между тем становится более понятным. Теперь речь идет о выпуске серии новых антиаллергических препаратов, широко разрекламированных в средствах массовой информации перед летним сезоном бесконечной аллергии. Она отвечает на вопросы, постукивая ногтями по стеклу, словно приглашает кого-то снизу подняться на четвертый этаж.
Наконец, захлопывает телефон и оборачивается ко мне.
– Вот, ваши конкуренты жаждут горячих новостей. Здравствуйте, господин...
– Илья Бартенев, частный детектив.
И вдруг, даже в своей всепоглощающей радости, я замечаю, что лицо у Эдиты совсем не радостное.
– Но мне сказали, что вы...
– Я не хотел оглашать свою должность в коридорах компании.
– По поводу?
Она не садится на свое место, а продолжает стоять у окна и смотреть на меня. И на фоне окна кажется еще тоньше и острее, чем есть.
– По поводу убийства Виталия Прохорова.
– Чем я могу помочь?
Она спрашивает это спокойно. Но голос заметно ломается. Что-то звенит в нем еще, кроме простого вопроса. Она думает, чем еще должна поинтересоваться, и, наконец, находится:
– Почему вы спрашиваете об этом? Я не знала его при жизни. Вообще не знала.
И моя весенняя радость мгновенно меркнет. Так, словно из весеннего дня я попадаю в полосу бесконечного, серого, непроглядного дождя. И я... попадаю в эту полосу случайно – совершенно случайно, иду сквозь дождь, как по туннелю, и понимаю только одно: он не приведет к свету. Я уже не вернусь в тот солнечный день, из которого пришел. Этот день уже никогда не будет прежним.