Шрифт:
Молодыя двушки холодно простились, оставшись одна для другой полузагадкой.
— Просто опротивли, сказала Инна, когда они отчалили. — Кто жь ей далъ право сыпать трудовыя деньги?.. Свои крестьяне, можетъ-быть, въ пухъ раззорены, а они за границей благодтельствуютъ.
Бронскій усмхнулся.
— Я матушку-то нашпиговалъ; он теперь въ Россію подутъ.
— Bon voyage!
— Нтъ не шутя, она лучше всякой газеты; цлый день станетъ по салонамъ молоть; женщин все простительно, а имяй уши слышать, да слышитъ! Такъ, кажется, по славянски-то.
— Ну, и дочка хороша! Діана какая-то мраморная!
— Только не Діана де-Ли! острилъ графъ.
Баронесса все стояла на берегу, пока гондола не скрылась изъ виду, точно разставалась съ милыми сердцу. Пронзительный пискъ заставилъ ее обернуться. Изъ-за походной ширмочки выскакивали куклы. Pulcinello и сбиръ потшали публику…
— Маріонетки! Маріонетки!закричала она, растаявъ отъ восторга.
— Да, maman, знаешь что…
— Вдь это, Мальвина, вещь революціонная!
— Да, это она! задумчиво проговорила Мальвина.
— Кто она?
— Инна эта, она тотъ алмазъ, что писалъ Voldemar…
— Смотри! Смотри! перебила матушка съ сіяющими глазами.
— Точно ты ихъ подъ Новинскимъ не видывала! замтила дочь.
Потерявъ изъ виду минутныхъ знакомыхъ, Инна глядла на громадныя дворцы, которые, казалось, плыли вмст съ берегами; весеннее солнце обдавало ослпительными блестками мутныя волны, блые мундиры австрійскихъ солдатъ, попадавшихся на каждомъ шагу и мокрыя весла гондольера.
— Эй, Верро! обратился къ гондольеру Бронскій:- ты ненавидишь Австрійцевъ? Хочешь съ ними драться?
— Ohime, signore! я взялъ два билета въ лотере, они непремнно выиграютъ…. Я такъ много проигралъ, что эти наврное выиграютъ….
— А что лучше: выиграть десять тысячъ гульденовъ или освободить Венецію?
— O, signore, какое же сравненіе?
— Венеція? Да? вступилась Инна.
Гондольеръ поглядлъ на нее съ безсмысленною улыбкой простака.
— Какъ Венеція? Что жь я съ ней буду длать? Опять вертть веслами….
— Тогда не запретятъ пть баркаролы, острилъ графъ….
— Che beni! засмялся лодочникъ.
— До такой степени развратить народъ! съ негодованіемъ проговорила Инна.
— Ужь и весь народъ? переспросилъ Бронскій.
Мысли Инны были далеко… Стали ей представляться низенькія хатки, запахъ моченой пеньки, котораго прежде она переносить не могла, звуки очеретяной сопилки, блюдо вареной пшенички; раскинулся старый, заглохшій садъ, заскрипли старинные часы…
"Скоро ли? скоро ли?" думала она, безсознательно глядя на катившуюся подъ ногами воду, и казалось ей, что она замерла на мст, а берега быстро мчатся мимо….
III. Самый новый складъ ума
Глухо стучатъ вагоны, подпрыгивая на связяхъ рельсовъ Венеціянско-Внской желзной дороги, окрестности такъ и мелькаютъ мимо окна, застилаемаго иногда густою струей пара. Инна читаетъ газеты, протянувъ ноги на незанятую скамью. Леонъ смотритъ въ окно, изрдка взглядываетъ на сестру, словно собирается заговорить; лицо ея спокойно, только брови иногда сдвигаются, да глаза начинаютъ смотрть непривтливо, а тамъ опять серіозная сосредоточенность.
— Вотъ мы скоро и кончимъ наши странствія, началъ онъ.
— Да и пора! Надоло ужь….
Леонъ пытливо поглядлъ на нее.
— Теб не хотлось бы остаться гд-нибудь? Ни одинъ городъ не нравится?
— Везд одно и то же, махнула она рукой.
— Да разв можетъ что-нибудь занять меня, кром нашего дла?
— Будто оно одно на свт?
— Одно; безъ него ничто не въ прокъ. Ну, совсмъ теперь?
— Совсмъ, сказалъ Леонъ, отворачиваясь къ окну.
Поздъ сталъ замедлять ходъ и остановился на дебаркадер. Леонъ отошелъ къ локомотиву; глядлъ какъ воду качаютъ; машинально закурилъ сигару, а самъ думалъ: "Ничего не сдлаешь…. Ее спасетъ разв чудо какое…."
— Я не знаю, что мн длать съ графомъ, говорила она, вернувшемуся Леону, какъ только поздъ двинулся.
— А что?
— Онъ…. Ты не смйся, онъ не на шутку за мной ухаживаетъ….
— Ну, такъ что же? проговорилъ Леонъ, хмурясь,
— Помилуй! Онъ — влюбленный, это ни на что не похоже.
— Что жь онъ, не человкъ?
— Почти что нтъ; есть ли въ немъ хоть капля эгоизма? Вс его дни, большая часть ночей — безконечный трудъ; малйшую бездлицу онъ уметъ обратить въ пользу дла….