— Которое нынче число? спрашивалъ Русановъ, входя къ хозяину.

— Двадцать седьмое-съ…

— Пожалуста, добрйшій Пудъ Савичъ, распорядитесь, чтобы завтра мн были лошади готовы…. Наймите, — и Русановъ обнялъ изумленнаго хозяина.

— Къ дядюшк отправляетесь погостить?

— Погостить, погостить, весело отвтилъ Русановъ.

Вернувшись въ кабинетъ, онъ для чего-то старательно убралъ на стол бездлушки, потомъ взялъ листъ почтовой бумаги, и сталъ писать.

"Помнится, я общалъ теб, милый другъ, подробно писать тотчасъ по прізд. И вотъ только теперь собрался. Читай, удивляйся, но не подражай! Я такъ счастливъ въ эту минуту, такъ счастливъ, что не подлиться не могу. Сейчасъ только получилъ очаровательное письмо… отъ нея. Перечитываю въ сотый разъ, и все новый смыслъ, новое значеніе! Испытывала ли ты то чувство, когда, говорятъ, камень сваливается съ плечъ? Но, такъ ты ничего не поймешь. На счастье или на бду, я нашелъ въ черноземной почв Украйны алмазъ чистйшей воды (см. руководство къ минералогіи). Сміся, смйся, я и самъ смюсь, что въ угоду теб пишу такимъ высокимъ слогомъ. Представь себ Грёзовскую головку… Впрочемъ искони извстно, хоть ты и "живописица преславна," какъ ни представляй, ничего не выйдетъ! Каюсь, veni, vidi, victus sum…

"Вижу отсюда твое строгое лицо, въ которомъ одни глаза умютъ зло улыбнуться; вижу, какъ ты опускаешь руку съ письмомъ, задавая себ вопросъ: читать ли дальше… Какъ? А международное право? А далеко ли подвинулась ваша магистерская диссертація? Чортъ ихъ дери! Я буду однимъ изъ многихъ — вотъ и все! Ты и представить себ не можешь какъ хорошо быть однимъ изъ многихъ…

"Бронскій здсь, чудитъ по прежнему. Что это такое? Врожденная ли неспособность понимать дйствительность, или упорное проведеніе въ жизнь доктрины его во что бы то ни стало? Это, вотъ, теб задача!

"А знаешь что? Не придетъ ли теб фантазія къ осени-то, какъ бывало, эмигрировать изъ Москвы? Несись сюда: край преинтересный по части ландшафта и жанра. Можетъ-быть палящіе лучи юга разогрютъ твое мраморное сердце! Пожелай успха въ предстоящемъ ршительномъ объясненіи твоему преданному другу Владиміру Русанову. 1862 г. 27 августа."

На конверт Русановъ написалъ адресъ: "ея высокоблагородію, Мальвин Францовн Штейнфельсъ. Въ Москву. На Молчановк, въ приход Николы что на Курьихъ Ножкахъ, въ собственномъ дом. Весьма нужное."

Наконецъ, наступилъ день, котораго такъ томительно ожидалъ молодой человкъ, — день рожденія Инны. Какъ длинна казалась ему дорога! Какъ онъ ухаживалъ на станціяхъ за смотрителями, старостами, боясь, чтобы какъ-нибудь не было задержки! Но вотъ наконецъ и дубовая роща, вотъ и покатый берегъ пруда, и соломенная крыша мелькаетъ въ саду. Какъ все это мило! словно и деревья обрадовались его прізду, киваютъ втвями и перешептываются. И воздухомъ-то этимъ вольне дышится! Онъ остановилъ ямщика у плетня, далъ ему лишній полтинникъ, перелзъ черезъ загородь, и пошелъ садомъ. На поворот аллеи слышались веселые голоса; онъ остановился за кустомъ, чтобы перевести духъ. На встрчу ему шелъ графъ подъ руку съ Юленькой; на ними Инна, довольная, улыбающаяся, въ бдой вышитой шелками сорочк, черной атласной юпк и черевикахъ. Черные волосы падали на спину двумя косами перевитыми лиловою лентой; на ше блестло коралловое ожерелье. У Русанова зарябило въ глазахъ, и онъ, какъ шальной, здоровался съ ними, перевирая имена…

— Ага, испугались! сказала Инна, грозя ему:- ну теперь ршительно не помстимся! Владиміръ Иванычъ непремнно опрокинетъ лодку; позжайте, отважные мореплаватели…

Графъ, поддерживая Юленьку, сталъ опускаться къ пруду.

— А вы извольте занимать новорожденную; сегодня я совершеннолтняя, и потому желаю капризничать….

Русановъ смутно чувствовалъ, что приготовленныя рчи испарились или по крайней мр оказались такими же годными, какъ дловая бумага, которую изорвали на мелкія кусочки.

— Посмотрите что мн графъ подарилъ! Она подала ему уютное, стереотипное изданіе Мицкевича и альбомъ фотографическихъ карточекъ. Русановъ прислонился къ дереву и перелистывалъ портреты, усиливаясь пріобрсть обычный contenance.

— Все запрещенные? опросилъ онъ, улыбаясь.

— Вс до одного, также отвтила она.

— А это чей? Какое славное лицо!

— Еще бы: это другъ моего отца, Кошутъ…

— Другъ вашего отца?

— Да, отецъ мой тамъ былъ въ 1848 году. Здсь есть и портретъ моего отца.

Русановъ глядлъ на нее во вс глаза.

— Да-съ, отецъ подальновиднй вашего дядюшки понималъ блые мундиры… Хотите, я вамъ прочту что-нибудь.

Она начали поэму Dziady. Русановъ слушалъ, а въ голов бродило другое. Солнце такъ и палило, ярко просвчивая въ разноцвтныхъ георгинахъ, красномъ мак, опьяняющій запахъ цвтовъ доносился теплымъ втеркомъ, пчелы жузжали на паск, по трав бжали тни облаковъ… Онъ глядлъ на Инну и сердце въ немъ билось, билось… Какъ она близко сидитъ! Спуститься бы вотъ передъ ней на колни, спрятать голову въ складкахъ платья и ждать приговора! А если все испортишь?… Вдругъ Инна прервала чтеніе.

— Ну что я прочла? сказала она, инквизиторски смотря на него.

Русановъ совсмъ растерялся.

— Похвально! похвально! проговорила она.

— Да, вдь я не понимаю по-польски, силился оправдаться несчастный…

— Что жь вы не скажете?

— Чтобы вы замолчали-то?

— Да что вы такой юродивый нынче?

— Я получилъ мсто секретаря, отвтилъ онъ какъ нельзя боле впопадъ.

— Такъ скоро?

— Должно-быть отличился какъ-нибудь…

Инна расхохоталась.

— Постойте, у меня до васъ большая просьба…