Шрифт:
— Да ужь что вамъ за дло! Нравится ли, нтъ ли, а вотъ наша молодежь начинаетъ таки говорить на родномъ язык.
— Вы стало-быть раздляете надежды хохломановъ?
— Да, вы не ругайтесь, я вамъ опять окажу, духа времени вамъ по своему не перевернуть.
— Что такое духъ времени? Это ужь для меня и совсмъ непонятно.
— А вотъ оно что! Вы просто оригинальничать изволите… Ну, теперь все понятно!
— Нтъ, не шутя, Инна Николаевна, что такое духъ времени? Вы вотъ, вроятно, представительница его; ну, а я какъ? Не во времени существую?
— А вы тормазъ его….
— И вс, кто также думаетъ?
— Вы хотите сказать, что васъ больше? Тмъ стыднй!
— Да послушайте, еслибъ это было къ лучшему, я первый принялъ бы…. Ну, скажите по совсти, какіе идеалы выработали эти господа? Шевченко, напримръ…. Послднее слово? Максимъ рже, а Ярема, еще лучше — не рже — лютуе на пожарищахъ.
— А нуте-ка, я вамъ э&дамъ такой же вопросъ: поршили вы что лучше, то ли что вамъ кажется такимъ, или что мн? Вамъ вотъ съ дтства говорили, что это зеленое сукно, вы его и называете такъ, и я тоже; а такъ ли глазъ вашъ видитъ его? Очень можетъ-быть, мы называемъ по привычк однимъ именемъ разные цвта.
— Вотъ она, батюшка, вотъ она! еще въ зал кричалъ Коля, таща подъ руку Лукошкина.
Онъ сбросилъ свитку, надтую сверхъ красной рубашки, и подвелъ товарища къ Инн.
— Позвольте вамъ представить русскую женщину: моя кузина!
Русановъ поглядлъ на нихъ съ усмшкою. Сама Инна сконфузилась.
— Я видала monsieur Лукошкина въ Петербург, поспшно проговорила она, протягивая руку. — Вы теперь ваши края посщаете?
— Да, путешествую по великой и обильной земл нашей и все боле и боле убждаюсь, что порядка въ ней нтъ.
— Тутъ чортъ знаетъ что длается! прорвало вдругъ гимназиста:- вотъ полюбуйтесь: Русскіе Встники, Домашнія Бесды, Сыны Отечества… знаете на что все это пригодно?
— А на что? спросилъ Лукошкинъ, видимо ждавшій надлежащаго отвта.
— Запалитъ ихъ, да и подпалитъ вонъ то прекрасное зданіе, отвтилъ гимназистъ, показывая въ окно на стоявшій насупротивъ земскій судъ.
— Ого! Да вы дальше насъ пошли, сказалъ Лукошкинъ, совершенно довольный выходкой.
Русанова это, наконецъ, взорвало.
— А вамъ, значитъ, няня сказала, какъ оно называется?
— Какъ вы смете? Э, да что съ вами изъ пустаго въ порожнее переливать; васъ вс отсталымъ называютъ.
— Господа, сказала Инна, — мы вчера съ графомъ разсуждали, какъ бы заохотить аборигеновъ къ чтенію, и ршили дать литературный вечеръ…. въ пользу бдныхъ студентовъ вашего края; вы, конечно, примете участіе?
— Съ удовольствіемъ, сказалъ Лукошкинъ, — у меня кстати посплъ уже очеркъ здшняго народнаго быта…
— Да что читать-то? возразилъ Коля, — скоро ли мы доживемъ до того времени, когда позволятъ Герцена…
— Да скоро ужь и позволятъ, усмхнулся Русановъ: — больше опошлиться нельзя…
— Ну, а вы принесете свою лепту?..
— Нтъ, увольте; у меня отъ этой литературы ужь голова трещитъ…
— Напрасно! подтрунивала Инна:- Такъ и поршили ничего не читать, чтобы голова всегда свжа была?..
— Такъ и поршилъ, отвтилъ съ неудовольствіемъ Русановъ, подавая ей накидку.
— И такъ до общаго свиданія, проговорила она, кивнувъ имъ головкой.
XIV. Жаръ крови
Съ удвоеннымъ рвеніемъ принялся Русановъ за дла. "Чижиковъ, глядя на него, и самъ сталъ усердствовать и работать на славу. Старые служаки только переглядывались.
— Столичная штучка, а натка поди! говорилъ взъерошенный столоначальникъ.
Поручили Владиміру Ивановичу исправлять должность секретаря; предсдатель сталъ относиться къ нему съ уваженіемъ; молодые писцы въ клтчатыхъ невыразимыхъ, съ бородками и эспаньйолками, души въ немъ не чаяли. А онъ съ каждымъ днемъ становился грустнй, да грустнй. Пока въ присутствіи, не даетъ себ ни минуты свободной, читаетъ указы, провряетъ докладныя записки; если своего дла нтъ, у другихъ возьметъ; а домой придетъ, сидитъ на диван скучный, скрипку возьметъ, фантазируетъ.
— Что вы это, Владиміръ Иванычъ, все такое жалостное поигрываете? Али пора пришла? спросилъ разъ Пудъ Савичъ, внося ему свчи на столъ.
— Какая пора?..
— Извстно-съ, пора молодцу жениться, пора хать со двора…
— Н…да, вотъ какая! проговорилъ Русановъ какъ-то на двое.
Однажды, возвратясь изъ палаты, онъ нашелъ на стол оясьмо, только что пришедшее съ почты. Онъ тотчасъ же узналъ почеркъ.
"Если вы не прідете къ 30-му августа, я сочту всю вашу дружбу громкою фразой, и побда останется за мной. Побалуйте новорожденную Инну."